***
Удара в лицо не последовало. Кто-то пихнул Диму в бок, он отлетел к забору, а когда открыл глаза, долго не мог понять, что происходит.
По земле катался клубок тел, похожий на осьминога, угодившего в кильватерную струю судового винта. Клубок крутило и болтало, щупальца трепыхались, как лоскутки ткани. Клубок пыхтел, сопел и матерился. И вдруг распался на четыре части. Одна из них маленьким комочком откатилась в сторону и истошно завопила:
— Карау-у-л! Помоги-и-те! Грабя-а-а-т!
Прошла секунда, другая и крик возобновился с новой силой, пронзительный, как вой пилы:
— Помогите! Милиция! Милици-ы-ы-ы-я-а-а!!!
Борзов вскочил на ноги и тревожно задрал голову. Маленький комочек гикнул и с разбега протаранил его в живот. Борзов упал.
В окне дома, что напротив, распахнулась форточка, и чей-то густой прокуренный бас зычно прогудел:
— А вот я вам, б…, сейчас выйду рылы начищу!
Дима вжался в забор и не видел того, кто ревел в форточку. За стеной что-то громыхнуло, будто передвигали тяжелую мебель.
Борзов снова поднялся, стряхивая с себя что-то липкое и цепкое, которое ни за что не хотело отцепляться. Из-под его ног высунулась всклокоченная голова коротыша.
— Пацаны! Шухер!!! Шу-у-у-ухер!!!
Мальчишки бросились врассыпную, а потом зигзагами, друг за другом, в тот же проулок, из которого выскочили. Форточка захлопнулась, но голос, похожий на удары палкой по пустой бочке, еще бубнил что-то неразборчивое…
Маленький комочек сидел в грязи. Широкая довольная улыбка на чумазом лице светилась, как у белозубого негра.
— Вот черт! — выругался комочек, поглядев по сторонам. Попытался встать, но, поскользнувшись в растолканной липкой кашице, опять упал в грязь. Прыснул со смеху звонко и переливчато, а когда успокоился, с новой попытки поднялся и, продолжая сиять счастливой улыбкой, спросил:
— Ты как?
— Я? — не понял Дима. — Ах, я.... Я нормально.
Поначалу он не поверил. Хотя узнал ее большие оливковые глаза, лучистые, широко распахнутые — то ли от удивления, то ли от радости, что все хорошо закончилось. В последнее время Дима часто сталкивался с ней на переменах, в школьной столовой, в коридоре, в дверях класса. Как-то раз она выскочила прямо из-под ног, и они едва не сшиблись лбами. Некрасивая, если сравнивать с Лизой. Он не помнил ее имени.
Она подошла к забору, за который Дима держался, словно боялся потерять равновесие и упасть.
— Ой, а у тебя, кажется, синяк под глазом, — сказал он сочувственно.
Сашка поморщилась, щупая гематому.
— Ерунда! — махнула небрежно. — Вот я Борзому вхренячила, так что зуб вылетел. Он теперь, сволочь, щербатым на всю жизнь останется.
Мокрые шерстяные колготки неприятно липли к ягодицам, и Сашка то и дело незаметно поправляла их большим и указательным пальцами.
— А ты откуда знаешь Борзова?
— Его все знают. Гад он — вот кто. Но ты не бойся. Если что, я попрошу дядьку Ивана, он враз ему репу начистит.
— Да я и не боюсь, просто... знаешь… как-то неожиданно все получилось.
Только теперь он понял, что произошло. Незачем было врать себе, незачем искать оправдания — он струсил! Сердце сжалось. Что он наделал! Ничего исправить было нельзя. Хотелось плакать, и лишь присутствие девочки спасало от нового унижения и окончательного падения в собственных глазах.
— Да-а, — протянула Сашка, счищая рукавом грязь с коленок. — Дед меня, наверно, не узнает. Разорется, поди.
Дима хлопал ресницами, пытаясь сдержать слезы:
— Знаешь, мы можем пойти ко мне. Моя бабушка обязательно что-нибудь придумает.
— Бабушка? А она не заругается?
— Да что ты, она у меня добрая...Только, извини, я недавно в школе и не всех запомнил...
— Меня зовут Сашка. А тебя Дима.
Она уверенно протянула руку. Он пожал ее.
Они пошли рядом.
— Ты как здесь оказалась, Саша?
— Так я тут недалеко живу. Шла домой, гляжу — кобла. У меня давно зуб на них имелся. Вот и поквитались.
— Но если они такие… такие хулиганы, надо в милицию заявить? Они ведь деньги отнимают.