— Да ну, на хер, ментов звать! Они сами не лучше бандитов. Это раньше они об народе пеклись, а теперь скурвились. Вон в Хлыновке семью торговцев порезали. Семь трупаков! Представляешь! А как дело стали вести, московские приезжали, так след на местных ментов и вывел. Оборотни в погонах. Вот так-то вот. Ты разве не слыхал?
— Нет, — Дима был рассеян и все время о чем-то думал.
Дети вошли в подъезд. Когда поднялись на второй этаж, Дима остановился и, пряча глаза, сказал:
— Саша, пожалуйста, не рассказывай в школе об этом... происшествии. И вообще никому не рассказывай. Если, конечно, тебя не затруднит.
— Да нисколько не затруднит. Могила!
5
Марина Николаевна была необыкновенной бабушкой. В ее бережно уложенных волосах Сашка не увидела ни одной сединки, в то время как у тети Нины, соседки деда Матвея, голову будто обсыпало мукой. А ведь ей не было и сорока. И морщины на лице Марины Николаевны казались ровными и отутюженными, оттого она и выглядела моложе тети Нины. «Это потому, что у тети Нины муж запойный пьяница», — подумала Сашка и решила, что ее муж никогда не будет пить.
В квартире Марины Николаевны вещи в прихожей висели рядком, а не лежали навалом. Пол сверкал чистотой, и по его зеркальной глади пушистые тапочки скользили как по льду. Вдоль стен стояла новая мебель, в шкафах на полках — книги, много книг, а еще были шторы с оборками и рюшами, похожие на широкий театральный занавес.
Дом деда Матвея не шёл ни в какое сравнение с квартирой Марины Николаевны. Скорее он напоминал сказочную избушку, заваленную интересными вещами. Только под одним диваном Сашка находила мужские носки, порванные тапочки, сломанные ножницы, наперсток, пуговицу, долото, гвозди, засохшую ириску, шарик от пинг-понга и клубок свалявшейся пыли. Представить такое в Диминой квартире было невозможно.
Увидев Сашку с распухшим красным глазом, Марина Николаевна ахнула:
— Боже мой! Деточка! Что с вами лучилось?
Принялась ее раздевать. Выпачканные вещи покидала в ванную, отмыла лицо от грязи, обработала глаз чем-то душистым, так ловко, так умело, что синяк растворился. На белые, в пупырышках, худые Сашкины ноги натянула шерстяные колготки, которые когда-то носил маленький Дима. Они растянулись, и ноги в них превратились в обглоданные куриные лапки. Сашка стыдливо прятала их под столом.
Дети сидели на кухне, и Марина Николаевна, разливая чай в узорчатые чашки, слушала Димин рассказ.
— Понимаешь, бабушка, дело было так...
У него выходило, что Сашка поскользнулась дважды, упала в лужу и сильно ушиблась, а он, как джентльмен, не мог оставить ее в беде.
Сашка опорожнила одну чашку чая и, ожидая вторую, сидела румяная, взопревшая, довольная и размышляла о том: прилично ли попросить у Марины Николаевны шоколадное пирожное для деда? Два пирожных она уже слопала и положила глаз на третье.
— Саша, вы хорошо учитесь? — спросила Марина Николаевна.
Впервые в жизни к Сашке обращались на "вы", что было удивительно. Она не знала, как к этому относиться: радоваться? Ну уж не обижаться — это точно. У Марины Николаевны, как у доброй волшебницы из сказки о Золушке, была чистая, светлая улыбка. Человек с такой улыбкой не мог причинить зла.
— Я учусь нормально, — ответила Сашка и, вздохнув, принялась за третье пирожное.
— А родители ваши чем занимаются?
— Отца я не знаю. А мать с хахалем на юга подалась, личную жизнь обустраивать.
— Личную жизнь? — Марина Николаевна озабоченно посмотрела на девочку.
— Ну да. Женщина она у меня видная. Не старуха. Пусть себе.
— Так с кем же ты, деточка, тогда живешь? — спросила Марина Николаевна, тоскливо переходя на "ты".
— Как с кем? С дедом и дядькой.
— И что же, они о тебе заботятся?
— Еще как! У дядьки Ивана теперь много свободного времени. Он только из тюрьмы вышел. Представляете: десятку от звонка до звонка отхренячил. Ни за что впаяли! Прокурор, собака, зуб на него имел. Ведь у Ивана это не первая ходка. Вот прокурор — вражина! — и не церемонился...
***
Сашка прибежала в школу задолго до уроков. Уборщица Варвара Макаровна, вздернув верхнюю волосатую губу, сердито оскалилась: