— Чего это в такую рань приперлась? Стены пачкать будешь?
— Ничего я не буду, — в тон ей недовольно пробурчала Сашка и припустила по коридору.
Как медленно тянется время! Вот если бы подстегнуть его хворостиной, было бы здорово!
Пустая школа просыпалась, перекошенная зевотой. Внизу, под лестницей, возле спортивного зала, утро еще не начиналось, — было сумеречно, сыро, пахло хлоркой и мокрым линолеумом.
Сашка кружила по второму этажу, придумывая, чем они займутся сегодня. Неплохо прогуляться в парк, где Дима не был ни разу. В голове сам собой выстраивался маршрут: мимо родника, круглый год бьющего в глинистой яме, к пруду, оттуда к заросшим бурьяном фермам детских аттракционов. Лазать по решеткам вверх и вниз — еще то занятие! Или прошвырнуться на колхозный рынок, где Сашкины знакомые, две добрые старушки, обязательно угостят фунтиком семечек или горстью очищенных орехов.
Можно, конечно, никуда не ходить, а провести время в Диминой квартире. Замечательная бабушка Марина Николаевна накроет стол и угостит чем-нибудь вкусненьким. Вчера Сашке даже не пришлось намекать — Марина Николаевна сама завернула пирожное и сунула ей в портфель. Но дед Матвей и дядька Иван есть пирожное наотрез отказались. Вот дураки! Сладкое, видите ли, они не любят! Сашка сама слопала пирожное (четвертое за день). На кончике пальца поднесла шоколадный крем Дуське, та понюхала и отвернулась. Ну, вообще-э-э!..
Школа постепенно оживала. Ранними птахами прилетели близняшки Медведевы. Приковылял пухлощекий Лазарев, прижимая к сердцу тяжелый портфель с заветным содержимым. Парами и по одному школьники рассаживались по местам, гремели стульями, перебрасывались словами.
Сашка ждала.
Лебедева явилась одна из последних, проплыла, гордо вскинув голову, чтобы ни для кого не осталась не замеченной ее длинная, с вплетением белоснежной шелковой ленточки, коса. Димы не было. Сашка обгрызла ногти на одной руке, принялась за вторую. Что-то случилось. А вдруг не придет?
Он пришел вместе со звонком, подгоняемый невнятным взглядом Галины Васильевны. Ух, сразу полегчало, отлегло от сердца. Значит не заболел.
Сашка, вытянув шею, подала едва заметный знак рукой, который Дима понял бы, если бы посмотрел в ее сторону. Но он не посмотрел. Сел за стол и наклонился к Лебедевой.
«Это он о домашке, наверное, спрашивает», — подумала Сашка, не давая ходу нехорошим мыслям.
Начался урок. Галина Васильевна вела его по накатанной схеме, в которой не было лазеек для ничегонеделания, скуки, зевоты, дремы, малеванья рожиц в тетради. Все занимались делом. Сашка тоже. Она то пыталась сосредоточиться на занятии, то прокладывала маршрут в парке, то бессмысленно глядела Диме в затылок.
Наконец, прозвенел звонок. Иевлев выскочил из класса первым и куда-то пропал. В коридоре бурлила река, лица школьников сливались в одну бесноватую физиономию.
Дима вернулся со звонком. Весь второй урок Сашка представляла, как, намотав на кулак косу, прижимает Лебедеву головой к парте и отвешивает увесистого "леща". К большой перемене она начала подозревать, что Дима ее избегает. Но почему?
По лестнице, ведущей в столовую, вверх и вниз сновали школьники, прыгали кузнечиками. Сашка стояла внизу, ухватившись за перила. Дима спускался. Встретившись с ней глазами, поменялся в лице: на щеках, на носу, на шее и даже на слегка оттопыренных ушах заалели пятна.
Накануне вечером в квартире Иевлевых состоялся крупный семейный разговор. Сначала мама и бабушка долго совещались за закрытыми дверями гостиной, откуда, чередуясь, доносились голоса — низко вибрирующий бабушкин («Да! Да!») и пронзительно-высокий мамин ("Что ты говоришь! Какой кошмар!")
Дима, предчувствуя беду, не мог понять, откуда она надвигалась. В школе было все нормально. С бабушкой в последнее время он не ссорился.
Мама вышла из гостиной с каменным лицом и взглянула на сына так, будто это был не ее ребенок, а чужой, подмененный в роддоме. Она заговорила и, как всегда, волнуясь, извергала слова стремительным потоком. Диме врезались в память особенно обидные фразы: «связался с уличной шпаной», «водишь в дом девиц с криминальными наклонностями», «скатился в учебе». Это о случайной тройке по математике. Бабушка со страдальческой миной переводила взгляд с внука на дочь и обратно, и уже жалела, что заварила эту кашу: "Любонька, Любонька...Димочка все понял. Димочка больше не будет"