А что он не будет? В чем он виноват? Из прозрачно-голубых глаз Димы капали прозрачно-голубые слезы и заливали тетрадочный лист.
— Я все скажу отцу, так и знай!
— Не надо, мама, прошу тебя! Я не буду!
Как всегда, она воспользовалась запрещенным приемом, и, как всегда, он спасовал. Если папа узнает все в пересказе мамы, то, возможно, не захочет с ним разговаривать, и тогда.... Дима не мог представить, что будет тогда, но мог это почувствовать. Это было в тысячу раз страшнее Борзого и всех Борзовых на свете, страшнее, чем выйти ночью на карниз многоэтажного дома или сказать Галине Васильевне какую-нибудь сверхомерзительную гадость. Все решено. Он дал слово. Но это значило, что он совершил поступок, который выглядел настолько низким и подлым, что не хотелось жить.
Ночью Дима не мог заснуть. А утром не мог придумать, как объяснить Саше, чтобы она поняла все правильно. Но как это правильно? И разве можно такое объяснить? С другой стороны, ее никто не заставлял лезть в драку, она сама ввязалась. Так что же он переживает? Ох, лучше бы его избили до полусмерти и он оказался в больнице. Или вообще умер. Тогда все наконец оставили бы его в покое...
— Знаешь, Саша, мне строго настрого запретили с тобой дружить. Конечно, это ерунда! Ты не подумай! Мне наплевать на запреты. Но мама очень переживает. Отец у меня военный и сейчас в.... В общем, я не хочу его огорчать.
Сашка смотрела снизу-вверх и улыбалась, даже когда Дима перестал говорить, улыбка оставалась на ее лице как приклеенная. Несколько секунд молчали. Потом Дима сказал:
— Ладно, я пойду. Скоро звонок.
И ушел.
А Сашка не сдвинулась с места. Кто-то пробежал и толкнул её в спину, она едва не упала, но даже не взглянула, кто это сделал. Она уже не улыбалась, лицо было спокойным и безразличным.
Немного погодя она вернулась в класс, собрала портфель и ушла. Варвара Макаровна, увидев её в раздевалке, сочувственно произнесла:
— Что, заболела?
— Заболела, — ответила Сашка.
— Идти-то далече? Может, проводить?
— Не, я сама дойду.
***
— А чего так рано? — удивился дед Матвей.
— Надоело.
— Чего? Учиться надоело? Ты видал? Ты видал, что деется? Иван!
Старик побагровел и, грузно переступая, ввалился в комнату.
— А я ведь предупреждал, что драть надо! Вон что получается. Учебу похеру! И что дальше? Кудыть мы теперь придем?
— Ладно, батя, разберемся.
Сашка сидела, поджав ногу, возле окна, на колченогом табурете. Из прорехи в полосатом носке выглядывала голая пятка. Половину окна закрывал сад — его ломкие, узловатые ветви казались прокарябанными гвоздем на мокрой штукатурке.
Тарзан вошел неслышно. Сашка водила пальцем по стеклу, рисуя невидимые картинки.
Дуська, задрав хвост, прыгнула на кровать и, мурлыча от удовольствия, принялась топтаться на шерстяном покрывале.
— Что, опять достают? — спросил Тарзан. Он знал о непростых взаимоотношениях Сашки с одноклассниками.
— Да нет, просто не хочу туда ходить.
Она была одета в старенькое, вылинявшее платьице, с рисунком плюшевого мишки на груди — ее любимое, уже не по размеру. Во всем облике девочки было что-то сиротское, и Тарзан нехорошо подумал о сестре: ребенка родила, но матерью так и не стала.
Верку он помнил угловатым двенадцатилетним подростком, но не помнил ни ее характера, ни привычек, ни увлечений. С фотографии на него смотрела взрослая эффектная женщина, с красивыми формами, при встрече в которой он никогда бы не признал сестру. Отец ее обожал. Она умело этим пользовалась, подкрепляя отцовские чувства подарками — мохеровый шарф, кожаные перчатки, коньяк, водка.
Каждый устраивается, как может, думал Тарзан, и чаще за чужой счет. Верка никудышная мать, и, будь она рядом с Сашкой, вряд ли бы сделала ее счастливой.
В последние дни он не находил себе места. Жизнь в поселке начинала тяготить. Вновь тянуло в дорогу. Казалось, что после болезни старые привычки он навсегда утратил, но эта — нигде подолгу не задерживаться — напомнила о себе. В дороге Тарзан чувствовал себя иначе. В самолете, в поезде, в автобусе ощущал себя вне времени, в каком-то особенном состоянии расслабленности и покоя. Но стоило задержаться где-нибудь ненадолго, как сразу скребло на душе и в голову лезли тревожные мысли. И дело было не в том, что он боялся вновь оказаться за решеткой. К тюрьме Тарзан давно привык и возвращался в нее как к себе домой. Положение в воровской иерархии обеспечивало ему спокойное и вполне сносное пребывание на зоне. Именно потому, что большую часть жизни он провел в неволе, где все подчинялось строгому порядку, свобода ему представлялась чем-то неопределенным, неустойчивым, временным и чуждым. Ему казалось, что ее, в принципе, не существует. С залихватским посвистом хозяин голубятни выпускает птиц, чтобы они не разучились летать. Это мгновение быстрого полета с неизбежным возвращением под замок и было свободой, которую Тарзан переживал настороженно и болезненно.