Через минуту Сашка ныряла за ней следом и, сгребая в охапку, бурно выпрашивала прощение:
— Дусенька, солнышко, прости, прости, ты у меня самая лучшая, самая красивая, я люблю тебя больше всех на свете...
На другой день Сашка пошла в школу.
***
В школе все только и говорили что о предстоящем Новогоднем бале. На переменах детвора гурьбой бегала поглазеть на елку. Она стояла в спортзале, подпирая макушкой потолок, и от нее исходил пахучий сладкий запах хвои.
Лиза Лебедева совершенно задрала нос, ходила павой, заранее примеряя на себя корону королевы бала. Если кандидатура на главное призовое место не вызывала сомнений, то за победу в номинации "костюм литературного героя" можно было побороться.
Кто-то пронырливый разведал список призов, в нем оказались магнитофон, настенные часы, калькулятор, коробки конфет, спортивные кубки и еще много интересных вещей.
Дима в конец извелся, даже спал с лица. Марина Николаевна озабоченно трогала лоб внука, цокала языком и заставляла за обедом съедать все, что накладывала в тарелку. Но Диме было не до еды. Сашка никому не обмолвилась об уличном происшествии, а он, получалось, предал ее. Совесть его измучила. Он не находил себе места. И вдруг, словно с неба упало — озарило простое решение: а что если встречаться с ней тайком от мамы и бабушки? Только подумал — и на душе стало легче. Удивительно, почему раньше не приходило в голову?
На перемене Дима подошел к Сашке, но она отвернулась и не захотела говорить. Он попытался в другой раз — и опять ничего не получилось. Сашка упорно его избегала…
На доске объявлений, возле учительской, повесили афишу. Янина Павловна заказала ее в городской типографии. Это был заключительный аккорд в подготовке к новогоднему празднику.
Возле афиши собралась толпа ценителей.
— Вот это класс!
— Вот это здорово!
— Натуралистично-то как!
— Обалденно! — восторгались школьники.
— А Семенов из девятого "б" и не такое нарисует, — вклинился неожиданно вражеский голосок. Но его тут же осадили:
— Говно твой Семенов! Вот и все!
Сашка увидела афишу, когда ее пересмотрела вся школа. До тех пор не подходила. Очень-то надо! Не интересно! Но не выдержала, пошла.
На афише, взявшись за руки, отплясывали чечетку Дед Мороз и лупоглазая Снегурочка. Оба — как живые, со сверкающими, на американский манер голливудскими улыбками. Наверное, они неплохо бы смотрелись на фоне фешенебельного заграничного курорта или рекламы кока-колы. Но за ними застругами лежал плотный серебристо-белый русский снег, стояла важная дородная русская елка. Рядом прыгали веселые зверушки: лопоухий заяц, судя по косому взгляду, явно во хмелю, ежик с гитарой Джими Хендрикса и белочка в неприлично короткой джинсовой юбке.
Сашка протянула руку и уперлась пальцем в прозрачный плексиглас. Ей захотелось погладить белочку по золотистой шерстке на спине, прикрытой распущенным, как у павлина, хвостом.
От обиды в носу засвербело, закололи тоненькие иголочки и на глазах навернулись слезы. Ну и пусть! Ну и пусть! Пусть они радуются и смеются, танцуют, поют и веселятся, устраивают конкурсы и бахвалятся нарядами! Все равно она никуда не пойдет! Они придумали это нарочно, чтобы поиздеваться над ней и посмеяться над ее страданиями. Они все ей ненавистны. Она не любит их! Не любит! Не любит! Не любит!..
***
Пузатый шкаф стоял в раскоряку на кривых подагрических ножках. Обе дверцы — одна с узким прямоугольным зеркалом, другая с треснутым полотном — вели во внутреннее пространство, где таких маленьких девочек, как Сашка, могла уместиться целая дюжина. В нём было темно и прохладно и густо пахло нафталином.
Сашка принялась одну за другой выбрасывать вещи: наружу полетели чулки, майки, кофты, юбки, колготки, костюмчики для новорожденных, свитера — вещи, привезенные Верой Матвеевной в двух необхватных полосатых сумках, в основном поношенные, выбросить которые не поднялась рука.
Наворотив целую кучу, Сашка деловито подбоченилась. Задумалась. Принялась сортировать. Что-то отметала сразу, что-то оставляла на потом, а что-то, приложив к плечам, разглядывала в зеркале. Старую мамину юбку и жакет долго кромсала вдоль и поперек тяжелыми хозяйственными ножницами, шумно сопела, ползала на четвереньках. Дело дошло и до иголки с нитками. Нитки рвались и злодейски путались, а иголка исколола в кровь все пальцы.