Прошло часа полтора до первой робкой примерки. Зеркало явило странное тонконогое, тонкорукое существо, наряженное в подобие костюма дикарей островов Океании. На Сашкиной физиономии последовательно сменились три выражения: сосредоточенно-внимательное, грустно-разочарованное и сердито-обиженное. С треском разодрав сметанные лоскуты ткани, она прыгнула на кровать и накрыла голову подушкой.
***
— Ты чего не ешь?
— Я ем.
— А что нос повесила?
— Ничего.
— Как в школе дела?
— Нормально.
Сашка возила ложкой по тарелке.
— Ешь скорее, а то в школу опоздаешь, — сказал Тарзан, прихлебывая обжигающий чифирь.
Рядом сидел дед Матвей, он уже позавтракал и теперь, водрузив очки на сизый, в мелких прожилках нос, перечитывал вчерашние газеты.
— Ты смотри, ядрена мать, что в стране деется! Ну все, все подчистую разворовали!
— Ну, а что с Новогодним балом? — спросил Тарзан, перекатывая зрачки в Сашкину сторону.
— А не пойду я, — тускло отозвалась она.
— Чего так?
— Да не хочу.
— Из-за костюма?
— Да не, просто.
— Ладно, ты погоди, мы это... профильтруем.
—Твою мать! — вскинулся дед. — Ты гляди, Иван, в областном-то посередь дня ювелирный взяли! Подчистую вымели!
— Нашли кого? Что пишут?
— Да какой там!
— Вообще-то, я завтра уезжаю, — сказал Тарзан, не сводя глаз с Сашки. — А как вернусь, поговорим про твои наряды.
— А куда это ты собрался? Надолго? — напрягся старик.
— Да, думаю, недельки на две. Может, больше...
7
Спросонья она долго шарила в темноте — искала выключатель. Часы показывали половину шестого утра. Выстуженный за ночь дом скрипел половицами. Где-то рядом были слышны голоса — один суетливый, верткий и скользкий, другой солидный, густой, низкий.
Сашка натянула платьице на озябшие плечи, сунула ноги в тапочки и, шаркая подошвами, ватная, пошла к двери. Приоткрыла.
По дому разгуливали чужаки. Один в темно-синей стеганой куртке, другой в черном кожаном пальто, собранном в поясе в густую складку — настоящий великан, заслонивший плечами половину комнаты.
Сашке показалось, что она видела его во сне. Он заходил в спальню, включал свет, рылся глазами по углам, по шкафу, по облысевшему коврику возле кровати. Потом ушел, выставив широкий скошенный затылок. От него исходило что-то потаенное, недоброе.
— Ну что, Солохин, долго молчать будем? — прогудел великан. Встал боком, за ним виднелась часть окна и круглый стол со съехавшей на край скатертью. За столом сидел придавленный старик, прятал глаза под низкими бровями. Сашка едва узнала деда Матвея. Что это с ним? Его словно перекорежило — грудь ввалилась, на спине вырос горб. Даже на расстоянии она почувствовала тревогу, которая кружилась над столом, над дедом, над тусклой лампочкой, одетой в пыльный, траченный молью абажур.
— Напрасно упрямишься. Если найдем краденое, пойдешь как соучастник.
— Так я, это самое, ничего не ведаю, — прошамкал дед чужим дребезжащим голосом.
В открывшуюся дверь, нагнав сырого воздуха, вошли трое. Один в черном бронежилете, с короткоствольным автоматом на плече.
Сашка испуганно вжалась в дверной косяк. Сейчас, поди, начнут пулять в деда, а вместе с ним в нее и в Дуську. Кошка как раз протискивалась между ног, намереваясь выскользнуть во двор.
— Товарищ майор, в сарае чисто, — доложил милиционер.
"Странно, — подумала Сашка, — что там может быть чисто?". Представила, как здоровенный дядька, упираясь в швабру, отмывает сарай от вековой пыли и слежавшейся деревянной и металлической стружки. Ерунда какая-то!
Однако этому известию майор-великан не обрадовался. Гаркнул так, что у Дуськи шерсть встала дыбом:
— Говори, старая сво... — и тут же запнулся, увидев Сашку.
— Это чей ребенок? — спросил отстраненно, пугая резкой переменой настроения.