— Дочки моей, Верки, — объяснил дед Матвей. — На днях возвращается с заработков.
"Мама приезжает? Почему она слышит об этом впервые?"
— Ладно, начинайте, — майор махнул рукой.
— Понятые.
На середину комнаты вышли два спортивного вида молодых человека.
Сашка не сводила глаз с автомата, болтающегося на плече. Тупое черное дуло рыскало по сторонам, словно выбирая подходящую мишень. Сашка схватила кошку и прижала к груди.
Если добежать до окна, выбить стекло табуретом и выпрыгнуть в сад, оттуда через лазейку в заборе пролезть во двор тети Нины, то можно спасти Дуську. Но как спасти деда Матвея?
Автомат качнулся в Сашкину сторону, замер, отвернулся и ушел. Хлопнула дверь. Обошлось.
Сашка перевела дух и только теперь разглядела лицо майора — широкое, твердое, будто сложенное из силикатного кирпича, где рот — пробитое перфоратором отверстие. Майор надвигался.
В два прыжка вместе с Дуськой девочка очутилась на кровати, поджала ноги. Из-под нависшей челки сверкнул ненавидящий взгляд. Но майор остановился. Вместо него зашел мужик в стеганой куртке и ни с того ни с сего весело подмигнул.
«Чего это он, вражина, лыбится? Не верю я ему…»
И тут началось такое, чего никак нельзя было ожидать. Весельчак полез в шкаф и стал вытряхивать из него все подряд. Потом с той же нахальной улыбкой сунул нос в щель у стены, где воняло кошачьей мочой — Дуська грешила на старости лет. Вклинив плечо, удивительно легко сдвинул раздутое, отягощенное весом тело шкафа — тот пожаловался всеми скрепами и стяжками. Снова просунул нос за его мощную спину. Затем принялся потрошить комод. В нем хранилось постельное белье и вещи, принадлежавшие покойной бабушке. Ее фотографию Сашка видела на надгробье всего один раз, когда с дедом была на кладбище.
На кухне хлопнуло стекло. Кто-то рылся в посуде. Отвалил крышку погреба и полез в подпол.
Было так страшно, что набегали слезы, но Сашка изо всех сил старалась не заплакать, кусала губы. Нет, они этого не дождутся! Зачем они пришли и что ищут, она не понимала, да ей это было и не нужно. Та глухая, исступленная ненависть, что исходила от них, заставляла наливаться упругой силой ее тоненькие ручки, учащенно биться сердце, заставляла готовиться к драке — отчаянной и непримиримой.
Майор что-то строчил, склонившись над блокнотом. Дед Матвей сидел напротив, его голова почти касалась столешницы.
— Товарищ майор, мы закончили, — сообщил весельчак в стеганой куртке.
Тот кивнул, поднялся.
— Все равно, старик, я его посажу.
Чужаки вышли во двор. Дед Матвей, кряхтя и хватаясь за поясницу, поплелся следом.
С минуту Сашка не двигалась, потом стремглав кинулась к вешалке, сорвала куртку, дедов облезлый треух и выбежала на крыльцо.
Над холодным садом стелилась мгла. Мокрый снег бугрился вдоль забора и дорожки.
Сашка пригнулась и крадучись пробралась к калитке. На улице тарахтел уазик. Возле распахнутой дверцы курил майор и что-то вполголоса говорил весельчаку, время от времени нервно косясь на деда. Тот стоял, привалившись к забору, на полусогнутых ногах, и казалось, что, если майор пустит в него струю сигаретного дыма, старик упадет.
Сашка, заглядывая в щели в досках, старалась беззвучно ступать по тяжелому снегу, искала удобную позицию. Наконец нашла. Уперлась ногой в поперечный брус и, подтянувшись, высунулась по плечи над забором. В руке она держала обломленную сосульку — довольно увесистую, с острыми краями. Подняла ее над головой, прицелилась и, размахнувшись, резко бросила. И тотчас, спрыгнув с забора, не оглядываясь рванула в сад. Не обращая внимания на сучья, больно хлеставшие по лицу, она бежала и с ожесточением выкрикивала сквозь слезы, которые уже не могла сдерживать: "Сука...сука...сука..."
Дед Матвей ничего не понял. Он только увидел, как у майора дернулся скошенный затылок, и услышал короткое, как выстрел, ругательство. Прикрываясь рукой, майор обернулся, испепелил деда взглядом, потом несколько секунд пытался что-то разглядеть в гуще темнеющего сада. Плюнул, сел в уазик и хлопнул дверцей. Когда машина отъехала, старик три раза мелко перекрестился.