***
Сидеть в купе, глядеть в окно и ни о чем не думать, было приятно. Соседка — шумливая, беспокойная деревенская баба, болтала без умолку, а ему казалось, что так можно ехать всю жизнь.
В вагоне-ресторане заказал себе свиной бифштекс, кружку холодного пива и поел с удовольствием, как не ел давно. Вернувшись, заглянул к проводнице, симпатичной брюнетке, на которую положил глаз еще при посадке, и стал с ней заигрывать. И ему нравилось, как легко и непринужденно это у него получалось.
Ночью, когда погасили свет и вагон примолк, долго не мог заснуть. Было душно. Поезд дрожал и гудел, как ветер в печной трубе. Промаявшись с час, Тарзан слез с полки, вышел в тамбур и закурил. За окном, в куполе яркого света, проплывал вокзал — одноэтажное серое здание, с большими круглыми часами и табличкой населенного пункта.
«Стоянка тридцать минут!»
После духоты вагона с наслаждением вдыхал на перроне морозный воздух и разглядывал желтые огоньки, рассыпанные за витой чугунной оградой. В этом захолустном городишке он был когда-то проездом.
Разве не помнишь? Краснознаменная, дом шесть? Тебя там уж точно не забыли. Тарзан вздрогнул и оглянулся. Кто говорит?.. Голос звучал в голове. Ты удивлен? Чего таращишься? Этот вагон словно тебя прицепил к себе. А ведь так просто — выйти из вокзала в город, безлюдный в этот час, отыскать ту тихую неприметную улочку и освободиться от всего. Краснознаменная, шесть... Как ее звали? Нина или Валя?
Действительно, как просто.
Тарзан бросил сигарету и зашагал, разбивая каблуками примерзшие лужи.
— Эй, дядь, дай закурить!
Недомерок в черной шапочке, с шарфом, узлом завязанным под подбородком, знобко переминался. На вид лет двенадцать. Скривил губы, вроде как улыбнулся половинкой лица, и повторил с напором:
— Сигареткой, говорю, угости.
Тарзан рассеянно похлопал по карманам, думая о своем и не сразу сообразил, что мальчишка не один. В темном закутке, за спящим киоском, притаились двое, постарше. Тарзан инстинктивно прижал локтем сумку, висящую на плече.
— На, держи. А мамка тебя не ищет?
— А мамка не ищет, — произнес малец с вызовом, отирая тыльной стороной ладони сопливый нос.
— Дядь, а денежку не дашь?
— А денежку не дам, — в тон ему ответил Тарзан и вдруг смекнул, что сейчас произойдет.
Возле вагона, выпятив отвисший живот, прогуливался мужик с барсеткой. Он вышагивал со знанием дела, как во время лечебного сеанса — видимо, сердечник, — делая правильные глубокие вдохи и выдохи. Был так сосредоточен, что не замечал ничего вокруг.
Мальчишка метнулся и в мгновение ока сдернул барсетку с плеча. Мужик зашлепал губами, закричал было, но крик застрял в горле — вырвался не сразу, с задержкой:
— Эй...эй...э-э-э-эй!..
Казалось, он выдувал сигнал на трубе и не мог справиться с амбушюром.
Мальчишка, перемахнув железнодорожные пути, вместе с подельниками и добычей юркнул в проем между киоском и стеною вокзала — только его и видели.
Мужик наконец обрел голос, стал орать, побежал вдогонку, но, поскользнувшись, шлепнулся и на пузе проехал до края перрона, где его успели подхватить случайные свидетели ограбления…
Тарзан вернулся в вагон. Желтые огни медленно таяли за привокзальной оградой, пока всю плоскость окна не затянули сплошные потемки. Голос, говоривший с ним на перроне, молчал.
Тарзана трясло от напряжения, как будто не мальчишка, а он срезал барсетку и убежал, успев запрыгнуть в последний вагон стремительно уходящего поезда. У него получилось. И от того, что получилось и он успел, напряжение и дрожь начали медленно проходить, сменяясь уверенным и ясным покоем. Ничто не мешало и не мучило его. Он знал, куда едет и зачем, а что будет потом — его не интересовало. Потом — это не для него, это для других. Может быть, для мальчишки-беспризорника, промышляющего по вокзалам мелкими кражами, или для племянницы Сашки, живущей в обнимку со своим дешевым счастьем, или для страны, оплеванной и обгаженной, похожей на вывернутый дырявый карман. Это для них может быть потом. А для него — это здесь и сейчас, и то немногое, что он мог сделать напоследок. Сделать просто так, без объяснений, наперекор обстоятельствам и даже вопреки здравому смыслу только потому, что он этого хотел.