Тарзан вернулся в купе, влез на полку и сразу уснул.
***
Впервые он услышал о нем в колонии для малолетних преступников. У него было много имен и талантов: ювелир, фальшивомонетчик, живописец-фальсификатор, модельер. Казалось, разные люди и судьбы соединились в одном лице.
Рассказывали, что в семидесятых годах изготовленные им червонцы наводнили Одессу, потом как сель расползлись по всему Союзу. В течение нескольких лет фальшивки, находясь в обращении, ни у кого не вызывали сомнений в своей подлинности. Когда же их наконец обнаружили, специалисты не могли взять в толк, каким образом преступнику или преступному сообществу удалось с такой филигранной точностью скопировать защитные элементы банкнот.
Была и другая история — об иконе Божьей Матери шестнадцатого века, которую мошенник трижды продал иностранцам. Многоопытные западные эксперты слишком поздно определили, что перед ними искусная подделка.
Много шума наделало преступление, связанное с хищением в музее Эрмитажа. Копией, выполненной с картины Караваджо, в демонстрационном зале подменили оригинал, который в свою очередь уплыл за границу.
Историй, самых невероятных, ходило бессчетное множество. Как правило, их сочиняли на зоне. На тему легендарного мастера, вроде Лесковского Левши, что изловчился подковать блоху, сложился целый арестантский фольклор — им разбавляли скуку и однообразие тюремных будней. Тем не менее в реальном существовании такого героя никто не сомневался. В душах людей, привыкших к риску и знающих жизнь с не казовой стороны, всегда находилось место для красивой романтической сказки.
Говорили, что подпольных мастеров крышуют авторитеты, промышляющие золотом, а также суровые карающие органы, призванные стоять на страже закона. Виртуозно выполненная вещь, настоящее произведение искусства, всегда пользуется спросом у коллекционеров и любителей прекрасного, а они встречаются и среди служителей Фемиды. Ну а тем, у кого с детства плохой вкус, развить его помогают жены и любовницы.
***
В предместье Ростова, на безлюдной улочке, ничем не отличающейся от улиц родного поселка, Тарзан постучался в дверь приземистого домика. Сюда его привел Ковель — человек с рябым лицом и впалыми висками.
Пять лет назад они вместе отбывали срок в колонии. Тогда Тарзан оказал ему услугу. О Ковеле ходили противоречивые слухи, в большинстве нехорошие — будто он беспредельщик и преступает блатные законы. Может, и правда, но свой долг Тарзану Ковель отрабатывал честно. Он уверял, что Шустер — так звали подпольного мастера — выполнит любую работу по высшему разряду. Даже если это не так, искать кого-то другого времени не было.
В комнате были наглухо зашторены окна, горела настольная лампа, освещая плешивого старика, ничем не примечательного, в очках. Единственное, на что Тарзан обратил внимание — его руки, сложенные крестообразно, со вздутыми сизыми венами и длинными, как у музыканта, пальцами.
— Вы хотели меня видеть? — спросил он необычайно высоким, переливчатым голоском. И сразу предупредил:
— У меня мало времени.
Тарзану он не понравился. Неужели Ковель подвел?
Говорил Тарзан неопределенно. На блатной фене получалось обыкновенно и как будто чего-то не хватало. Не хватало главного. Когда же пробовал подбирать другие слова, запинался и было видно, что он волнуется.
Шустер хитровато щурил глаза, а когда Тарзан смолк, сказал:
— Да…любопытно, любопытно. Впрочем… Какие вы назвали сроки? Гм...
Когда Шустер говорил, то перебирал пальцами, словно разминал их, как музыкант перед игрой.
— Нет, я, конечно, польщен высокой оценкой моей персоны, но я все не могу, я не всесильный.
— Ладно, ты не кобенься. Я тебе уже объяснял, кажется, — рыкнул Ковель.
Шустер скорчил гримасу, будто в нос ему сунули тухлятину.
— Объяснил он, объяснил… Хорошо. Я же не отказываюсь. Процент мой знаете. Но его придется удвоить. У меня есть заготовки, но все равно я буду вынужден обратиться к Леве с Монастырщенки.
— А кто такой Лева? — спросил Ковель