Его точно обухом по голове ударило. Он отпрянул, полоща воздух руками. Повернулся, сделал два шага, припадая на ногу, остановился и все продолжал размахивать руками, словно отбивался от пчелиного роя. Потом придушенным голосом позвал сына.
— Что, батя, за мной? — Тарзан стоял в двери, склонившись под притолокой, и быстрыми движениями натягивал футболку.
— Ты не суетись, батя.
Дед Матвей заклокотал:
— Беги, Иван, беги... в окошко... через сад... задами…
Но словно обрекая эту последнюю надежду, снаружи прокаркал мегафон:
— Солохин! Не дури! Дом окружен! А если жизнь не дорога, имей в виду, будем стрелять на поражение!
Ну вот и все. Все кончено. Странно, Тарзан как будто испытал облегчение.
Свет автомобильных фар ворвался в окна, высветил блеклые узоры на обоях и взъерошенную тень Дуськи.
Они вошли гурьбой, стуча каблуками, навалились, щелкнули наручниками на запястьях.
— Солохин Иван Матвеевич? Вы арестованы.
Говорил молодой, а главный, майор, включился позже. Смерив Тарзана скоблящим взглядом, сел на стул, широко расставил ноги. Закурил, с шумом втягивая дым, роняя пепел, раскачиваясь, и все это картинно, напоказ, словно проигрывал сотни раз прорепетированный пантомимический этюд.
— Ты мне скажи только одно: ты чего не ушел-то? Чего остался? Ведь у тебя наверняка и паспорт поддельный был? Как узнал, что ты в поселке, не поверил. Ведь ювелирный — твоих рук дело. Там ворох улик. Ну, что ты молчишь, Иван Матвеевич? А?.. Так, любопытства ради?
Тарзан уронил голову. Перед глазами будто стояла Сашка. Он чувствовал, как леденящий страх медленно подползает гадюкой, поднимаясь снизу вверх, обхватывает и сдавливает ему горло. Сейчас он вскочит, раскидает их всех, свалит пинком сыскаря, вышибет головой стекло, и уже на улице будет бежать, бежать, бежать без оглядки, пока его не скосит прицельный выстрел. Лучше умереть, чем выносить этот нестерпимый, хватающий клещами за душу, ужас.
Молодой что-то спросил.
— Да, начинайте, — сухо ответил майор, поворачиваясь к арестованному скошенным затылком и тем самым давая понять, что ничего от него не ждет.
Сейчас те двое, а может и все, кто снаружи, сбегутся и начнут шарить по углам, вскрывать полы, лезть под кровати, заскорузлыми пальцами ворошить белье. Но сначала они зайдут туда...
Тарзан мутно и тяжело взглянул на майора:
— Погоди, начальник, придержи свору, я сам покажу.
Дед Матвей все понял, еще больше сгорбился и поплелся, с трудом передвигая больные ноги…
— Сашенька, внученька, проснись, — изжелта-синие губы подрагивали.
Сашка, не соображая спросонья, растерянно смотрела то на деда, то на незнакомого мужика в горчичном пуховике.
— Дед, ты чего?
— Сашенька, внученька, надо...это...
Она не узнавала деда, испуганно поджимала коленки и тянула на себя край одеяла.
— Сашенька, это надо отдать. Ты сними платьице и переоденься в другое...Там это... Так надо...
Он запнулся, потупил взор, в горле булькнуло.
— Дед, ты что, плачешь?
Мужик у двери показался ей знакомым. Она почувствовала брезгливо, как земляная жаба вновь лезет ей под кожу.
— Дед, не плачь, не пугай меня.
— Да нет, это так...глаза больные, вот и слезятся...
— Я все поняла, — сказала сурово. Свесила ноги с кровати и, набычившись, зыкнула на чужака:
— Ну, что смотришь, гнида, отвернись, я переоденусь.
***
Он держал платье и в его холодных темных зрачках вспыхивали отблески искрящихся в складках камней. Большие, маленькие и совсем крошечные, с игольное ушко, они казались рассыпанными в беспорядке, но на самом деле составляли узор. В зависимости от освещения, узор проявлялся в той или иной степени, никогда не обнаруживая себя полностью, а лишь намеком, прозрачным наброском. Это создавало ощущение непостоянства. Переливаясь, ткань неуловимо менялась, струилась и просачивалась сквозь пальцы, как вода.
— Вы взгляните сюда, Сергей Николаевич. Никогда ничего подобного не видел.
Майор разглядывал корону. Она была настолько миниатюрной, что полностью умещалась в его ладони.