— Обратите внимание: в туфельке граненый камушек в золотой оправе.
— Да-да... вижу.
Он перевел взгляд на туфельку и вновь вернулся к короне.
Его что-то беспокоило, что-то выпадало из схемы, из той логической цепочки, которая давно сложилась в голове.
— Ты, Солохин, объясни мне, что это?
— Это все, — ответил Тарзан, стараясь не смотреть на Сашку. Ее щуплую тень в простенке между дверями он видел, казалось, даже сквозь спину майора. Он чувствовал, как его сердце все больше превращается в кусок тяжелого камня и своим весом разрывает грудь.
— Что все? — не понял майор.
— Все, все что было.
— Ты хочешь сказать, что...
Он не договорил. Невероятная догадка поразила его. А почему, собственно, нет? В его практике случалось и не такое. То, что поначалу полностью отвергала сухая логика, потом как в насмешку преподносила жизнь.
Тряхнув головой, словно восстанавливая нарушенный в ней порядок, майор еще раз взглянул на Тарзана. Громко скомандовал:
— Все! Заканчиваем! Этого в машину!
— А как же обыск? — спросил молодой
— Я не думаю... Хотя, впрочем, останься с Игнатьевым и немного пошуруйте тут. Да и насчет ребенка разберись. Потом позвони мне.
Сашка поняла, что говорят о ней. Говорит враг — коварный, жестокий. В каждой его фразе, в каждом движении скрытая угроза. Его ядовитый голос нашептывает в уши: " Вы все в моей власти, я могу сделать с вами все, что захочу". Когда они забрали платье, когда вырывали его друг у друга из рук, подносили к глазам, дышали на него в голодном зверином возбуждении, ей казалось, что они хватают, обнюхивают, облизывают и рвут ее тело. И Сашку едва не стошнило от омерзения.
Год назад она лежала в больнице с воспалением легких. У нее был сильный жар, она бредила, стонала, а приходя в себя, каждый раз видела склоненное над кроватью доброе, пряничное лицо нянечки, с нежной, светлой улыбкой. Нянечка кормила ее с ложечки и за каждый глоток постного бульона награждала ласковым прозвищем: " Ах ты, умница... Ах ты, золотце... Ах ты, радость моя..." Когда Сашка засыпала, пол под ней проваливался, и она падала в бездну, и вокруг нее кружились, хлопая перепончатыми крыльями, страшные уродцы, скалили гнилые зубы и вертели крысиными хвостами.
Теперь в темных углах дома она видела приплюснутые мохнатые морды этих уродцев. Монстры клацали зубами, скребли когтями, но боялись выйти на свет и ждали своего часа.
Они и дядьку Ивана заколдовали. Его нельзя было узнать: маленький, раздавленный, тень от того большого и сильного человека, с могучими руками, которыми однажды он поднял ее и, как пушинку, пронес над землей. Сейчас он словно стоит на коленях и просит милости, прячет глаза, а на руках его — кандалы.
Нет, дядька Иван, я тебя никому не отдам! Я ведь все понимаю, даром что маленькая. Добрая волшебница прикорнула на часок, но утром, когда взойдет солнце и разгонит тучи, она проснется, потянется сладко и улыбнется. Окинет взглядом свои владения: все ли хорошо? все ли счастливы? никто не обделен? Увидит Сашку, несчастную, напуганную, в окружении страшных, злых людей и придет на помощь. Прольется дождь, тысячами бриллиантовых капелек-звездочек просыплется на Сашку, на дядьку Ивана, на деда Матвея, на вредину Дуську (и на нее непременно!) и на дом, в подполе которого живет и шуршит каждую ночь мышка-домушка. И тогда — и тогда будет много солнца, и будет праздник, и никто не захочет плакать, потому что плакать будет незачем. Да, так все и будет! Надо только дождаться утра. Надо что-то придумать. И не позволить увезти дядьку Ивана.
Вот он встал и опять не смотрит на нее, закованный, лишенный языка. Нет! Они его не получат!..
— Держи! Держи девчонку-у-у-!!!
Сашка обхватила Тарзана руками, ногами, прижалась худеньким тельцем, будто кутенок, ткнулась мокрым носом в колючую щеку и завизжала так, что визг выплеснулся из дома и разлетелся по всей улице. Ее отрывали по частям — сначала одну ногу, потом другую, потом руки...
Дед Матвей беззвучно шевелил губами, глотал воздух и не мог наглотаться, и вдруг сполз по стене, пыхтя и отдуваясь, и вращая мутными глазами. Ему сунули в нос нашатырь, он дернулся, скривился...