Прозвенел звонок, но ни один ученик не шелохнулся. Сева Лазарев полез было за бутербродом и тотчас отдернул руку, испугавшись хруста целлофана. Все ждали.
Галина Васильевна, склонившись над столом, что-то писала, на секунду оторвалась, глянула поверх очков:
— Коровина, где ты там прячешься? Пойдем.
Громко захлопнула журнал, словно поймала залетевшую в него муху. Встала.
— Коровина, ты слышишь меня?
— Я никуда не пойду.
— Что? Что ты сказала?
В гневе Галина Васильевна умела менять голос до неузнаваемости — делать его то глухим и низким, то резким и высоким, то пронзительным и пульсирующим, как звук бормашины. Когда ее неподвижный взгляд останавливался на ученике, а голос, вибрируя, попадал в нужный регистр, самые отъявленные хулиганы бледнели и у них пропадала охота пререкаться. Школьники знали об этой особенности строгой учительницы и боялись доводить ее. Вот и сейчас от Галины Васильевны точно повеяло стужей, так что сидящие поблизости девочки невольно ощутили озноб. Сашка сидела намного дальше от учительницы и, вероятно, поэтому ничего не чувствовала.
— Я никуда не пойду, — повторила она твердо.
Это было неслыханно! Тишина в классе съежилась и забилась в угол. Все напряглись — как в фильме, когда герой оказывается на волоске от гибели и мало кто верит в его спасение. Галине Васильевне никто не сочувствовал, но в разворачивающейся драме все были на ее стороне, ведь новенькая — чужак, существо непонятное, инопланетное, враждебное.
Тоскливо прозвенел звонок.
Учительница побагровела, но по-прежнему сдержанно, не повышая голоса, сказала:
— Хорошо, Коровина, не хочешь идти к директору, он придет к тебе сам. Но пеняй на себя… Кто дежурный? — обратилась она к классу.
Как по команде разом вскочили близняшки Медведевы — в их сходстве было что-то мистическое.
— Мы дежурные.
— Отвечаете за дисциплину. Всем сидеть тихо. С мест не вставать.
Галина Васильевна вышла, заперев дверь на ключ…
Через три двора от дома деда Матвея у баптиста Егорова жила собака Манька — рыжая, с белой подпалиной, вечно дрожащая сука. Однажды соседские мальчишки перебили ей заднюю лапу. Манька так жалобно скулила на всю округу, так надрывно плакала, что у Сашки от переживания поднялась температура. Девочка физически ощущала чужую боль, и теперь ей казалось, что Манька — это она. Ее окружают злые, бессердечные люди и наслаждаются ее страданиями. Ей хотелось поскорее убежать от них куда-нибудь подальше, спрятаться, забиться в глубокую щель, чтобы ее никто не нашел.
Класс сначала молча смотрел на новенькую, потом зашуршал, задвигался — всем стало еще интересней.
Сашка сгребла портфель, подошла к столу Галины Васильевны, взяла стул и с его помощью взобралась на подоконник.
Окно было закрыто на два шпингалета.
Верхний подался легко — выскочил с глухим стуком из металлической скобы. Нижний не тронулся, хотя Сашка тянула его изо всех сил.
— Коровина! Ты что, с ума сошла! — в один голос вскрикнули Медведевы.
— Боже мой! Это какой-то боевик! Дикий Запад! — заверещала Лебедева, всплескивая руками.
Класс закипел.
Сашка, не оборачиваясь, все тянула и тянула проклятый шпингалет, так что побелели суставы пальцев.
— Это что она задумала?
— Ненормальная!
— Вот ей будет! Вот будет!
Чей-то знакомый голос выделился среди прочих:
— Надо связать ее и передать Галине Васильевне! Хватайте ее! Хватайте!
Сашка обернула перекошенное от ярости лицо и крикнула:
— Кто сунется — получит в пятак! Так и знайте!
Угроза возымела действие. Все помнили, как легко она расправилась с Сивушкиным, никто не сдвинулся с места.
Наконец шпингалет, щелкнув, вылетел из паза. Сашка дернула оконную раму — и та радостно зазвенела. В открывшийся проем хлынул холодный влажный воздух.
Сашка с каким-то отчаянным ликованием в последний раз взглянула на одноклассников, высунула язык и люто выматерилась. Ее темные волосы вспушил и разметал ветер, а выражение стало диким, разбойничьим.