— Дядь Вань, а ты в школу не сходишь?
— Это еще зачем?
— Учительница вызывает.
— Что, набедокурила?
— Вот еще, — фыркнула Сашка. — Они сами…сами… — в глазах блеснули упрямые слезы.
Теперь она боялась спрашивать. Почему молчит? Почему не ругается? А, все равно! Пусть делают со мной, что хотят! Пусть даже из школы выгоняют! Не люблю я их никого! Не люблю!..
Впереди была лужа. Сашка собралась ее перепрыгнуть, но поскользнулась и едва не плюхнулась в воду. Тарзан подхватил её, пронес по воздуху и опустил на землю. Потом нагнулся и заглянул в глаза.
— Ты, кнопка, бабочку-то слушай, слушай. Правильная она. Фуфло гнать не станет.
— Галину Васильевну, что ли?.. Да ну ее к лешему! — отмахнулась Сашка, искренне негодуя, но тут же спохватилась, прикусила язык — дядька глядел сурово.
Прошла минута, другая. Тарзан вдруг улыбнулся, блеснув золотой фиксой, выпрямился и взял Сашку за руку.
Они шли и всю дорогу громко, наперебой, вспоминали недавнюю историю на пустыре. Сашка хохотала, корчила рожи, изображая перепуганных пацанов. Тарзан вставлял свои замечания и уже не думал ни о школе, ни о Галине Васильевне, ни о той великой спасительной миссии, на которую она его вдохновляла.
***
Ранним октябрьским утром пять желтых ПАЗиков, тарахтя и пуская шары сизого дыма, выехали из ворот школы и побежали по центральной поселковой улице мимо здания администрации, мимо памятника Ильичу, широкой ладонью указывающего путь в светлое будущее, мимо водонапорной башни, похожей на гигантскую шахматную ладью. Погода стояла чудесная. Залитые солнцем автобусы сверкали, точно обвешанные праздничной иллюминацией. Настроение юных пассажиров было сравнимо с новогодним.
Местный консервный завод некогда славился продукцией далеко за пределами района и области. Теперь, пережив гайдаровскую чуму, находился в состоянии затяжной болезни, балансируя между жизнью и смертью, но все еще дышал и старался помогать школе, где учились, в основном, дети работников предприятия.
Директор завода, Михаил Трофимович, знал директора школы, Тамару Васильевну, еще молодой учительницей начальных классов, и каждый раз огорчался, если приходилось отказывать ей в просьбах. Но когда тощий заводской бюджет позволял выделить на школьные нужды кое-какие средства, Михаил Трофимович огорчался вдвойне — ему казалось, что в производственных трудностях и скудости помощи была и его вина. На этот раз спонсорских отчислений хватило, чтобы отправить в культпоход младшие классы. Тамара Васильевна была довольна еще и тем, что обошлось без родительских «капиталовложений». Жизнь в поселке была не сахар — безработица, задержки зарплаты. Те, кто имел хоть какой-то заработок, едва ли бы согласились кроить его ради детских развлечений.
Выполняя приказ директора школы, Янина Павловна, занялась составлением списков учащихся. Выяснилось, что из всех учеников начальных классов десять человек болели, четверо отказались ехать, поскольку каникулы совпали с отпуском родителей, а одну фамилию почему-то пропустили. Это была новенькая из четвертого "А" — Коровина Саша.
— Ты что же, не хочешь в театр? Почему? — спросила Янина Павловна, с любопытством разглядывая девочку, которую в последнее время часто обсуждали на педсовете.
Сашка молчала. Кто и когда составлял списки, она не знала и не понимала, о чем спрашивает молодая учительница с красиво подведенными глазами.
— А ты была когда-нибудь в театре?
Нет, она не была. Хотя помнила, как в детском саду однажды к ним в группу приходили клоуны. Один рыжий, с кокошником жестких волос, пунцовым поролоновым набалдашником вместо носа; второй — светлый, с выбеленными скулами, щеками и синим ртом, с обведёнными чёрным наивно-грустными глазами. С этим выражением обиды, будто ему все вокруг должны, грустный клоун вместе с рыжим, озорником и забиякой, жонглировали кольцами, глотали шпаги, вытягивали из шляпы цветные ленты, ходили на руках и проделывали много всяких фокусов. Если клоуны, подумала Сашка, это и есть театр, то она не против театра. Главное, чтобы было интересно.
— Ну что ты, Коровина? Такое надо обязательно увидеть! Даже не раздумывай. Я тебя записываю.