Держась за веревку одной рукой, Тарзан протянул другую руку Джеку и крикнул:
— Прыгай!
Арно с ужасом смотрел на него.
— Прыгай! — снова крикнул Тарзан, когда веревка вынесла его наверх.
Джек попятился.
Сзади бушевал огонь, от которого у него вот-вот должны были вспыхнуть волосы — но его прошиб холодный пот при одной мысли о прыжке в семидесятифутовую бездну.
— Прыгай! — бешено проревел человек-обезьяна, опять оказываясь в двадцати футах внизу и протягивая руку. — Я тебя поймаю!
— Нет… — кашляя, пробормотал Арно.
И сквозь кашель отчаянно выкрикнул:
— Я не могу!!
— Можешь, дьявол тебя побери!
Но человек-обезьяна видел, что Джек не в силах преодолеть страх перед высотой.
Тарзан боялся огня почти так же, как Джек Арно боялся высоты, но, стиснув зубы, начал раскачиваться еще сильней. Ему ничего не оставалось, как все-таки попробовать допрыгнуть туда, где полыхал огонь и стоял его друг.
Арно догадался, что Тарзан собирается делать, и понял, что это будет самоубийством.
— Стой! — завопил он. — Не надо! Я прыгну, прыгну!
Человек-обезьяна посмотрел вверх: веревка уже столько времени терлась о железный край рядом с водостоком, что невозможно было предугадать, когда она порвется.
— Прыгнешь, когда я скажу! — крикнул он Арно.
Джек ясно видел освещенное огнем лицо Тарзана всякий раз, когда человек-обезьян вылетал на середину улицы.
— Боже, помоги мне, — дрожа, пробормотал Джек.
— Прыгай! — крикнул Тарзан, протягивая руку.
Арно шатнулся вперед, но в последний миг мужество изменило ему, и он остановился. Его колотила дрожь, от которой стучали зубы.
Рука человека-обезьяны схватила лишь воздух, и впервые Тарзан утратил координацию; его крутануло на веревке и чуть не ударило об угол дома.
У него вырвалось яростное рычание.
— Джек! — проревел он. — Я не дам тебе упасть! Я поймаю тебя! Но ты должен прыгнуть!
Арно кивнул, не сводя с него глаз, задыхаясь от страха и дыма.
— Приготовься! — крикнул Тарзан и снова начал раскачиваться — все сильней и сильней.
— Ты не упадешь! Смотри на меня! Прыгай!!!
Этот яростный вопль что-то сломал в душе Арно — и он прыгнул, протягивая руки к устремленной в его сторону мощной загорелой руке. Он задержался на краю всего на крошечный миг, но за это мгновение веревка уже повлекла человека-обезьяну обратно.
У всех людей, наблюдавших снизу эту безумную сцену, вырвался истошный вопль.
Но Тарзан сделал то, что казалось совершенно невозможным и перед чем меркло даже спасение Джейн: он крутнулся на веревке, заставив ее сделать короткий обратный рывок, и поймал за запястье пролетающего в двух футах от него человека.
Теперь над улицей висели двое, причем сумасшедший черноволосый акробат продолжал раскачиваться — и когда веревка вознесла его к верхним окнам пятиэтажного дома, забросил юношу на крышу так легко, как если бы тот был тряпичной куклой.
После этого человек-обезьяна мгновенно вскарабкался по веревке наверх.
— Почти перетерлась, — проворчал Тарзан, развязывая узел. — Если бы ты промедлил еще немного…
Джек ничего не ответил: он только что с огромным трудом сумел сесть, но даже не пытался подняться на ноги.
— Ну, теперь ты наконец понял, что в высоте нет ничего страшного? — спросил Тарзан, спустившись к другу.
Джек молча поднял на него глаза.
— Вставай! Пойдем!
Арно не пошевелился.
— Ты что, сильно ударился? — Тарзан присел рядом с ним на корточки.
Джек молча помотал головой. По сравнению с тем, что он только что пережил, боль от падения на крышу и от ожогов была пустяком, не стоящим абсолютно никакого внимания.
— Эй! — человек-обезьяна легонько тряхнул приятеля за плечо. — Кажется, теперь мне придется учить тебя говорить…
— Да, я наконец понял, что в высоте нет ничего страшного, — неверным голосом пробормотал Джек Арно.
ХХХIII. Объяснение
Когда Арно и Тарзан вышли из двери дома, Джейн бросилась к Тарзану и обняла его, всхлипывая от счастья.
Она плохо помнила, как им удалось вырваться из ликующей толпы, оглушительно приветствовавшей героя, как потом они ехали на машине и как очутились в роскошном номере гостиницы, где Арно почти сразу оставил их одних.
Все это время она крепко прижималась к Тарзану, и ей было все равно, что подумают об этом люди.