Наконец, он начал проклинать себя за то, что из эгоизма и ревности пренебрег защитой Джэн Портер. С каждым днем все больше и больше не давала ему покоя эта мысль, и он решил уже вернуться на берег и заняться охраной Джэн Портер и Клейтона, когда до него дошли вести, которые перевернули все его планы и заставили его помчаться с бешеной быстротой на восток, забывая об опасностях и угрожающей смерти.
Еще до того, как Тарзан вернулся к своему племени, один молодой самец, не найдя для себя подруги в своем племени, по обычаю, отправился бродить по диким джунглям, подобно странствующему рыцарю прежних времен, разыскивая прекрасную даму, чье расположение он мог бы завоевать.
Он только что вернулся со своей невестой и оживленно рассказывал о своих приключениях. Между прочим, он упомянул, что видел большое племя странного вида обезьян.
— Все они волосатые самцы, кроме одной, — говорил он, — а самка цветом светлее даже этого незнакомца, — и он пальцем указал на Тарзана.
В одну минуту человек-обезьяна стал весь — внимание. Он задавал вопросы так быстро, что антропоид-тяжелодум едва успевал отвечать.
— Самцы были короткие, с кривыми ногами?
— Так.
— У них на бедрах шкуры Нумы и Шиты, а в руках палки и ножи?
— Так.
— А на руках и на ногах у них много желтых колец?
— Да.
— А самка была маленькая и тоненькая и очень белая?
— Да.
— Она казалась членом племени или пленницей?
— Они тащили ее за собой, иногда за руку, иногда за длинные волосы на голове, и всегда они толкали и били ее. О, это было очень весело!
— Боже! — прошептал Тарзан.
— Где ты встретил их и какой дорогой они пошли? — продолжал спрашивать человек-обезьяна.
— Они были у второй воды отсюда, — он показал на юг. — Когда они прошли мимо меня, они шли на восход солнца, вверх возле края воды.
— Когда это было? — спросил Тарзан.
— Поллуны тому назад.
Не говоря больше ни слова, человек-обезьяна бросился на дерево и помчался как бесплотный дух на восток по направлению к забытому городу Опару.
XXIV
ТАРЗАН ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ОПАР
Когда Клейтон, вернувшись в шалаш, не нашел там Джэн, он был вне себя от страха и горя. Тюран был в полном сознании, лихорадка внезапно прекратилась, как это бывает с этой болезнью. Слабый и истощенный, русский лежал в шалаше на своей травяной постели.
Когда Клейтон спросил у него, где Джэн, он выразил искреннее удивление:
— Я не слышал ничего подозрительного, — объяснил он. — Но, правда, я большую часть времени был без сознания.
Если бы не очевидная слабость человека, Клейтон заподозрил бы его в том, что ему известно, где находится девушка. Но было ясно, что Тюрану не хватило бы сил даже спуститься из шалаша, а тем более взобраться по лесенке обратно.
До поздней ночи обыскивал англичанин ближайшие места в джунглях, ища каких-нибудь следов пропавшей девушки или ее похитителей. Но хотя след, оставленный пятьюдесятью страшными людьми, при их неопытности в охотничьем искусстве, для каждого обитателя джунглей был бы также убедителен, как городская улица для англичанина, Клейтон двадцать раз проходил мимо него, не видя никаких признаков, что много человек проходили здесь всего несколько часов тому назад.
Продолжая искать, Клейтон громко звал девушку по имени, пока, наконец, не привлек внимание Нумы — льва. По счастью, он вовремя заметил ползущую к нему тень и взобрался на дерево. На этом закончились его поиски в тот день, потому что лев проходил взад-вперед под деревом до поздней ночи.
Даже после того, как зверь ушел, Клейтон не решился спуститься во мраке и провел на дереве страшную и тяжелую ночь. На следующее утро он вернулся на берег, отказавшись раз навсегда от надежды оказать помощь Джэн Портер.
В течение следующей недели Тюран быстро набирался сил, лежа в шалаше, тогда как Клейтон промышлял на двоих. Мужчины ограничивались только самыми необходимыми фразами. Клейтон перешел в отделение шалаша, которое занимала раньше Джэн Портер, и видел русского только тогда, когда приносил ему пищу и воду, или оказывал ему, из чувства человеколюбия, другие услуги.
К тому времени, как Тюран уже мог принимать участие в добывании пищи, свалился в лихорадке Клейтон. Долгие дни лежал он в бреду и мучился, но русский ни разу не подошел к нему. Пищи англичанин все равно не тронул бы, но жажда превращалась для него в настоящую пытку. Между двумя приступами бреда он умудрялся, при всей своей слабости, раз в день кое-как дотаскиваться до источника, чтобы наполнить водой жестяную кружку, одну из тех, что была в лодке.