— Вы хотите сказать, что закон сработает в нашу пользу, — рассмеялся Боултон. — Что ж, хочется верить в вашу правоту.
Тарзан работал наравне со всеми. Для полковника с женой и двух девушек были сооружены удобные хижины.
Затем Тарзан созвал всех людей.
— Я позвал вас для того, чтобы сообщить о своем решении. Мы разделимся на два лагеря. Абдула, Краузе, Шмидт, Убанович и ласкары должны покинуть нас. Все наши беды из-за них. Это по их вине мы оказались выброшенными на никому не известный остров, где, по словам Боултона, нам, вероятно, придется провести всю оставшуюся жизнь. Если мы позволим им остаться в нашем лагере, не оберешься неприятностей. Я знаю этот тип людей. — Затем он обратился к Краузе. — Пойдете со своими людьми на север на расстояние по меньшей мере в два долгих перехода, и чтобы ни один из вас не смел подходить к нашему лагерю ближе, чем на десять миль. Того, кто ослушается — убью. Все. Отправляйтесь.
— Ладно, мы уйдем, — сказал Убанович, — но возьмем с собой свою долю провизии, оружия и патронов.
— Возьмете с собой лишь свои жизни и больше ничего.
— Не хотите же вы сказать, что отсылаете их в незнакомые джунгли без еды и оружия? — воспротивился полковник.
— Именно это я и имею в виду, — отозвался Тарзан, — и им еще повезло.
— Вы не смеете поступать с нами таким образом, — воскликнул Убанович. — Как можно содержать в роскоши кучу грязных буржуев и притеснять бедных трудящихся. Я раскусил вас! Вы — виляющий хвостом лизоблюд, заискивающий перед богачами и власть имущими.
— Подумать только! — возмутился Алджи. — Этот негодяй еще и речи произносит.
— Прямо как в Гайд-парке, — сказала Патриция.
— Вот именно, — перешел на крик Убанович. — Надменная буржуазия издевается над честными пролетариями.
— Пошел прочь, — зарычал Тарзан. Абдула дернул Убановича за рукав.
— Лучше пойдем, — зашептал он. — Знаю я этого малого, он сущий дьявол, ему проще убить нас, чем оставить в живых.
Изгои двинулись на север, таща за собой упирающегося Убановича. Он обернулся и крикнул напоследок:
— Я ухожу, но вернусь, когда гнущие на вас спину рабы поймут, что господами должны стать они, а не вы.
— Слава богу! — воскликнула Патриция Ли. — Я рада, что они убрались, это, по крайней мере, уже кое-что. — И она бросила многозначительный взгляд на Тарзана.
Вокруг лагеря в джунглях в изобилии росли кокосовые пальмы и бананы, хлебные деревья и съедобные корнеплоды, а в лагуне водилась рыба, так что о голоде не могло быть и речи. Но одна рыба Тарзана не устраивала.
Завершив благоустройство лагеря, он стал мастерить свои излюбленные орудия охоты. Он собственноручно изготовил лук, стрелы и колчан, среди корабельного имущества отыскал подходящий нож и веревку, а из остроги сделал копье. Последним оружием он как бы косвенно признавал присутствие огромных хищников, выпущенных им на остров. И вот однажды утром, когда все еще спали, Тарзан покинул лагерь и пошел вверх по течению маленькой речушки, сбегавшей с покрытых зеленью холмов. Избегая густой поросли, он двигался по деревьям, перепрыгивая с ветки на ветку.
Итак, как я уже сказал, он оставил лагерь до того, как проснулись остальные, да и сам Тарзан так полагал, но вскоре он почуял, что кто-то преследует его, и, оглянувшись, увидел двух орангутангов, двигавшихся вслед за ним по деревьям.
— Тарзан охотится, — сказал он на языке больших обезьян, когда те нагнали его. — Не шумите.
— Тарзан охотится, Мангани не шумят, — уверил его один из них.
И они втроем молча продолжили путь по деревьям тихого леса.
На нижних склонах гор Тарзану встретились слоны, поедающие нежные побеги растений. Он заговорил с ними, и те приветственно затрубили. Они не испытывали боязни и не уходили. Тарзан решил узнать, насколько они дружелюбны, и спрыгнул на землю рядом с огромным африканским самцом и заговорил с ним на языке, к которому прибегал на протяжении всей своей жизни, когда разговаривал со своим любимцем Тантором.
На самом деле это вовсе не язык, и я не знаю, как его назвать, но с его помощью Тарзану удавалось передать этим животным, с которыми он с младенчества играл в детские игры, скорее свои чувства, нежели желания.
— Тантор, — произнес он и приложил руку к шершавой коже огромного зверя. Гигантский самец стал переминаться с ноги на ногу, затем обернулся и дотронулся до человека-обезьяны хоботом — любознательное, пытливое прикосновение. А когда Тарзан заговорил успокаивающим тоном, прикосновение превратилось в ласку, Тогда человек-обезьяна подошел к огромному животному спереди, положил руку на его хобот и произнес: