Болгани обсуждали это предложение несколько минут, а затем один из них подошел к Тарзану.
— Мы согласны, — сказал он.
— И вы будете преданы Лэ? — спросил человек-обезьяна.
— Мы никогда не изменяем присяге, — обиделся болгани.
— Ладно, — воскликнул Тарзан, — А вы, Лэ, довольны таким решением?
— Я принимаю их на службу, — ответила Лэ. Ранним утром следующего дня Тарзан и Лэ в сопровождении трехтысячного отряда гомангани и сотни болгани выступили в поход. У них не было никакого плана, они просто шли через долину прямо к крепостным стенам.
Маленькая серая обезьянка сидела среди виноградных лоз на стене храма и дремала, покачивая головой из стороны в сторону. Внезапно проснувшись, она заинтересовалась тем, что происходило внизу и разволновалась до такой степени, что забыла даже почесать свое брюшко — занятие, которому она любила предаваться в часы досуга. Чем ближе приближалась колонна воинов, тем сильнее росло возбуждение ману-обезьянки. Когда же до нее дошло огромное число гомангани, она буквально подскочила. Она не верила своим глазам, но последний каплей, заставившей ее броситься ко дворцу Опара, был вид болгани — ужасных великанов-людоедов.
Кажд находился во внутреннем дворе храма, где во время восхода солнца он приносил жертву Пламенеющему Богу. Рядом стояли младшие жрецы и Оу со своими жрицами. То, что между Каджем и Оу существовали разногласия, было видно с первого взгляда.
— Ты опять превысил свои полномочия, верховный жрец, — говорила Оу с горечью. — Только я, верховная жрица, имею право приносить жертву Пламенеющему Богу, но ты вновь оскверняешь священный кинжал своей недостойной рукой.
— Молчи, женщина, — огрызнулся Кадж. — Я — повелитель Опара и верховный жрец, а ты — никто. Не испытывай мое терпение, иначе на своей шкуре испытаешь действие священного кинжала.
Откровенная угроза, прозвучавшая из уст Каджа, не осталась незамеченной окружающими. Как бы мало они ни считались с Оу, но ее высокое положение требовало соблюдения некоего этикета.
— Поостерегись, Кадж, — предупредил один из старших жрецов. — Есть границы, за которые даже ты не имеешь права переступать.
— Ты смеешь мне угрожать? — воскликнул Кадж с фанатичным блеском в глазах. — Ты осмеливаешься угрожать мне, Каджу, верховному жрецу Пламенеющего Бога?
С этими словами он подскочил к оскорбившему его жрецу, угрожающе подняв кинжал над головой. Как раз в этот момент в проеме, ведущем во внутренний двор, появилась маленькая серая обезьянка, испуганная и отчаянно верещавшая.
— Болгани! Болгани! — кричала она. — Болгани идут!
Кадж остановился и повернулся к ману, его рука, сжимавшая кинжал, опустилась.
— Ты видела их, ману? — спросил он. — Ты говоришь правду? Если это одна из твоих шуток, то она будет последней в твоей жизни!
— Я говорю правду, — забормотала маленькая ману. — Я видела их собственными глазами.
— Много их? — спросил Кадж. — Как близко подошли они к Опару?
— Их много, как листьев на деревьях, — ответила ману, — и они уже у стен города — болгани и гомангани. Они вырастают, как трава, которая растет в ущельях, где прохладно и сыро.
Кадж повернулся, поднял лицо к солнцу, и издал долгий протяжный крик, закончившийся пронзительным визгом. Трижды страшно прокричал он, а затем приказал всем следовать за ним. Он бросился прежде всего ко дворцу. Когда Кадж спешил по древней аллее, со всех сторон к нему присоединялись коренастые волосатые воины, вооруженные тяжелыми топорами и мечами. Визжа и бранясь, над ними в древесной листве носились с десяток или более маленьких серых обезьян.
— Не здесь! — кричали они. — Не здесь! — и указывали на юг.
Неорганизованной толпой бежали жрецы вслед за Каджем. Они миновали дворец и взобрались на вершину высокой стены, защищавшей дворец с юга, как раз в тот момент, когда войско Тарзана остановилось перед ней.
— Камней, камней! — закричал Кадж, и, повинуясь его приказу, женщины внизу принялись собирать с земли камни и подбрасывать их воинам наверху.
— Убирайтесь прочь! — закричал Кадж, обращаясь к армии противника. — Уходите! Я Кадж, верховный жрец Пламенеющего Бога, а это его храм. Не оскверняйте храма, иначе вы испытаете на себе гнев Пламенеющего Бога!