Солнце садилось, когда охотники возвратились в пещеру. Короткие экваториальные сумерки быстро сменила непроницаемая тьма. Мужчины сразу же обнаружили исчезновение девушки. Они принялись строить догадки, что же могло приключиться, куда подевалась молодая голландка.
— Она наверняка сбежала,— предположил Шримп.
— Не будь дураком,— резко оборвал его голос.
Челюсть Шримпа отвисла от удивления.
— Почему она должна убегать от нас? — спросил Лукас.— Мы были ее единственной возможностью спастись от японцев. Она, вероятно, пошла поохотиться.
— Почему вы, Розетти, думаете, что она ушла от нас? — спросил Клейтон, внимательно осматривая грунт у входа в пещеру.
— Я женщин знаю,— угрюмо промолвил Шримп.
— Мне бы хотелось более веских доказательств,— заметил англичанин, не прерывая своего занятия.
— Она не пошла на охоту,— вмешался Бубнович.
— А вы откуда знаете?
— Ее лук и стрелы остались здесь.
— Нет, она не пошла охотиться и не убежала от нас,— сказал Клейтон, поднимаясь с колен.— Банда туземцев увела ее силой. Их было примерно человек десять. Они ушли туда,— и он рукой указал направление.
— У вас есть хрустальное яблочко, полковник? — скептически спросил Бубнович.— Оно катается по золотой тарелочке и снабжает вас необходимыми сведениями?
— У меня есть кое-что получше — два глаза и нос,— не смутившись ничуть, отвечал Клейтон.— Вы тоже не лишены этих чудесных предметов, но, допускаю, они у вас уже развиты из-за беспечной жизни многих поколений в цивилизованном мире, где вашу безопасность охраняют закон, полиция и, наконец, солдаты.
— А как относительно вас, Клейтон? — спросил с добродушным юмором Лукас.
— Я уцелел и выжил только потому, что эти органы чувств были так же остры, как и у моих врагов, а в большинстве случаев и гораздо острее.
— Почему вы, полковник, так уверены, что девушка ушла с туземцами не по своей воле? — сменил тему Джерри Лукас.— У нее могли быть какие-то причины, о которых мы ничего не знаем. Но я тоже, признаться, не уверен, что она могла вот так, не простившись, уйти от нас.
— Ее увели силой после короткой борьбы. Следы схватки ясно видны на земле. Здесь вот она вырывалась. А тут, видите, ее поволокли. Потом следы девушки исчезают. Это значит, что ее подняли и понесли. Неприятный запах грязнющих туземцев все еще держится на траве.
— Ну так чего же мы ждем,— взорвался Лукас.— Пошли скорее!
— Конечно,— подхватил Шримп,— пойдем за вонючими подонками. Ведь они...— он внезапно замолк, удивленный своей странной реакцией на похищение ненавистной «дамы».
Внезапно разразился обильный тропический ливень.
— Сейчас идти, я думаю, бесполезно,— сказал Клейтон. Дождь смоет запах следов, и мы ничего не найдем в темноте. Они наверняка остановились где-нибудь на ночлег. Туземцы не любят путешествовать по ночам — боятся полосатых дружков. Те обычно охотятся с наступлением темноты. Мы выйдет утром, как только будет достаточно света, чтобы я мог видеть дорогу.
— Бедная девочка,— горестно вздохнул Джерри Лукас.
Как только забрезжил рассвет, мужчины отправились по следам похитителей. Американцы, конечно, не видели никаких признаков пребывания туземцев, но для острых глаз англичанина похитители оставили достаточно примет.
Он увидел, в частности, где они поставили Кэрри на землю и велели идти своим ходом.
Близился полдень, когда Клейтон неожиданно остановился и втянул ноздрями воздух, что принес ветерок, дувший с того места, которое они только что миновали.
— Вам лучше залезть сейчас на дерево,— сказал он своим спутникам.— Сзади нас по тропе крадется тигр. Он не очень далеко.
Как только начало темнеть, похитители Кэрри расположились лагерем на небольшом горном лугу. Они разложили костер — отпугивать хищников, и все сгрудились вокруг пламени, выставив одного часового.
Усталая девушка, свернувшись калачиком, ненадолго уснула. Проснулась она оттого, что озябла, и увидела, что костер погас. Она поняла, что страж, который должен был следить за огнем, тоже уснул. И решилась бежать. Кэрри посмотрела на грозно темневший невдалеке лес. Возможно, там притаилась смерть. Но в другом направлении, куда вели ее эти грязные грубые люди, ее ждало нечто худшее, чем смерть.