— Вы разрешите нам забрать наше оружие? — спросил он.
Кэрри перевела.
— Нет.
Этот ответ, сопровождаемый отрицательным кивком, в переводе не нуждался, но Кэрри все же перевела.
Вождь посмотрел в серые глаза гиганта, который убил тигра в одиночку, что было правдой — труп полосатого до сих пор валялся на тропе и рыжие муравьи облепили ужасную рану. То, что угрюмый Искандр увидел в глазах белого силача, испугало его. «Это не глаза человека,— мелькнуло в его неповоротливом мозгу,— это глаза тигра — холодные и беспощадные». Проворчав проклятие по-малайски, он приказал своим людям уходить. Сам двинулся следом.
— Нам нужно было прикончить их всех,— сказал Шримп.— Они наверняка расскажут о нас желтобрюхим, и те отправятся на поиски. А уж их-то из луков не перестреляешь.
— Если доводить ваше рассуждение до логического конца,— возразил Тарзан,— то мы должны убивать каждого человека, который повстречается нам по пути. Любой может рассказать о нас японцам. Вы думаете, что это полезно — убивать людей? — и Тарзан с сомнением покачал головой.
— Даже японцев? — спросил Лукас.
— Мы воюем с ними. В этом и заключается разница. Я убью каждого японца, какого смогу,— и не из ненависти или мести, а без особого удовольствия. И буду делать это, пока война не кончится. Таков мой долг.
— Вы ненавидите японцев?
— Что хорошего в ненависти? Если все многомиллионные народы объединенных наций примутся ненавидеть немцев и японцев и посвятят этому чувству годы жизни, ничего не изменится — само чувство не убьет ни одного врага, не сократит войну ни на один день.
Бубнович засмеялся.
— А люди, предающиеся такой отрицательной эмоции, как ненависть, заработают себе язву желудка.
Тарзан грустно улыбнулся.
— О себе могу сказать, что один раз в жизни я испытывал ненависть и убил из мести. Я убил Кулонгу, сына Мбонги — убийцу моей приемной матери Калы. Она была единственным существом на свете, которое любило меня, и я ее любил. Я считал тогда ее своей родной матерью. Позже я никогда не раскаивался в этом убийстве.
Пока велась беседа, Кэрри готовила ужин. Джерри Лукас помогал ей как мог. Они жарили на огне, разведенном у входа в пещеру, фазанов и оленину.
Бубнович осматривал оружие, отобранное у туземцев.
— Почему, капитан, вы спросили у этих бандитов, не слыхали ли они об американских летчиках с упавшего самолета? — поинтересовалась Керри.
— Двое из моей команды выпрыгнули, это доподлинно известно, но мы их не обнаружили. Радист Дуглас и стрелок Дэвис. Мы разыскивали их, но не нашли даже следа. Лишь тело лейтенанта Барнхэма — у него не раскрылся парашют. Если бы и другие парашюты не раскрылись, мы должны были найти тела. Все прыгали в течение нескольких секунд.
— Сколько же вас было?
— Одиннадцать. Девять человек команды, полковник Клейтон и фотограф. Мой бомбардир остался на базе, потому что заболел. Да он и не нужен был — у нас не было бомб на борту. Мы выполняли разведывательное задание — по рекогносцировке и фотографированию вражеских военных объектов.
— Погодите,— остановила его Кэрри.— Здесь вас четверо. Лейтенант Барнхэм — пятый. Двое пропали без вести — итого семь. Где же еще четверо? Что случилось с ними?
— Убиты в бою.
— Бедные ребята.
— Страдает не только тот, кто убит. Ему, пожалуй, все равно. Вот те, кто любит и ждет... Страдают родители, друзья, девушки — все, кто остался дома. А те, кто погиб, избежали многих мучений,— горько добавил Лукас,— Правду сказать, эта война — сущий ад, и те, кто уже отвоевался, пожалуй, счастливее нас.
Девушка ласково коснулась руки пилота.
— Не надо так переживать. Может быть, еще в жизни припасено много счастья для вас. Для всех нас...
— Эти ребята — они были моими друзьями. Все были очень молоды. Они не заслужили смерти в начале жизни, такой жестокой гибели в пылающем аду... Это несправедливо. Тарзан говорит, что нехорошо ненавидеть. Я знаю, он прав. Но все же ненавижу — не тех подневольных бедняг, которых генералы поставили под ружье и велели стрелять в нас. Мы в них тоже стреляли и убивали. Но я ненавижу тех, кто несет ответственность за начало этой войны.
— Я понимаю,— сказала девушка.— Я тоже их ненавижу.
— Но я ненавижу всех японцев. И бедных подневольных солдатиков, которые стреляли в нас и в которых стреляли мы. Я не такой философ, как вы или Тарзан. Я ненавижу и хочу этой ненависти. Часто даже упрекаю себя за то, что это мое чувство недостаточно сильно.