— Может, вернусь уже через несколько минут, — произнес он, — а если нет, то встретимся утром. Старик пожал на прощанье неграм руки.
— Желаю удачи, бвана.
— Да хранят тебя добрые духи, бвана! Белый решительно зашагал по тропе, огибавшей поле маниоки, направляясь к воротам, из-за которых за ним наблюдала пара злобных глаз. Спутники Старика проводили его печальными взглядами.
К Гато-Мгунгу примчался вестовой.
— Явился какой-то белый, — выпалил он. — Один.
— Впустить и привести ко мне, — распорядился вождь.
Когда Старик очутился перед воротами, одна створка качнулась и отворилась. В проеме выросло несколько воинов, встретивших прибывшего с равнодушным видом. В их облике не ощущалось вражды, как, впрочем, и дружелюбия, скорее они держались с пренебрежением. Старик сделал жест мира, который был проигнорирован стражей, но это не смутило белого. Его интересовало не их отношение, а отношение вождя Гато-Мгунгу.
Как примет его вождь, так примут и все остальные.
— Я пришел повидаться с моим другом Гато-Мгунгу, — объявил Старик.
— Он ждет тебя, — ответил воин, проинформировавший вождя о появлении белого. — Я провожу.
Проходя по деревне, Старик обратил внимание на множество воинов, среди которых встречались раненые, и понял, что они побывали в сражении. Хорошо бы они одержали победу, тогда и Гато-Мгунгу будет с ним подобрее. Следуя за часовым к хижине вождя, Старик всю дорогу ощущал на себе хмурые, неприветливые взгляды деревенских жителей. В общем, атмосфера в деревне была гнетущая, но даже если и так, отступать было поздно.
Гато-Мгунгу, восседавший на стуле перед хижиной в окружении толпы вассалов, встретил белого небрежным кивком. Ни ответной улыбки, ни радушного слова в ответ на дружеское приветствие Старика не последовало. Ситуация складывалась явно не в пользу гостя.
— Чего тебе? — спросил Гато-Мгунгу. Улыбка сползла с лица белого. Он почувствовал, что настал момент брать быка за рога.
— Я пришел за белой девушкой, — сказал он твердо. У Гато-Мгунгу забегали глаза.
— За какой девушкой?
— Не юли, — оборвал его Старик. — Она здесь. Я два дня иду по следу. Ее похитили из моего лагеря. Верни девушку, и я уйду к своим, которые дожидаются меня в лесу.
— Нет здесь никакой белой девушки, — прорычал Гато-Мгунгу. — И вообще белые мне не указ. Я сам вождь! И приказы здесь отдаю я!
— И все-таки ты подчинишься, — ответил белый, — или я сделаю так, что твою деревню просто сотрут с лица земли.
Гато-Мгунгу скривился в усмешке.
— Да я ж тебя знаю, белый. С тобой еще один белый и полдюжины негров. Ружей у тебя раз два и обчелся. Ты голодранец. Воруешь слоновую кость. Тебе нельзя соваться туда, где есть белые правители. Они упекут тебя за решетку. Хотел взять меня на испуг, но Гато-Мгунгу тебе не по зубам. Отныне ты мой пленник.
— Тоже мне, напугал, — насмешливо протянул Старик. — И что ты со мной сделаешь?
— Убью! — ответил Гато-Мгунгу. Белый рассмеялся.
— Ну нет! Поостережешься. Власти спалят твою деревню, а самого тебя повесят, когда прознают.
— Никто ничего не узнает, — хихикнул вождь. — Убрать его. И глядите, чтобы не сбежал.
Старик быстрым взглядом обвел злобные лица подступивших туземцев и среди них узнал Боболо, вождя, с которым его связывали дружеские отношения.
В белого вцепились двое и потащили прочь.
— Стойте! — крикнул, вырываясь, Старик. — Дайте поговорить с Боболо. Может, хоть у него хватит ума, чтобы прекратить этот маразм.
— Убрать! — гаркнул Гато-Мгунгу.
Воины подхватили Старика и поволокли прочь, между тем как Боболо и пальцем не шевельнул, чтобы заступиться за него. У белого отобрали оружие, а затем его швырнули в убогую, неописуемо грязную хижину, где накрепко связали и оставили под присмотром часового, который устроился на земле снаружи. При обыске однако стражники проглядели перочинный нож, хранившийся у белого в кармане.
Несладко пришлось Старику.
Веревки больно врезались в тело. Грязный пол хижины, жесткий и неровный, буквально кишел насекомыми-паразитами, и к тому же источал жуткое зловоние. Физические муки дополнялись сознанием собственного бессилия. Старик уже засомневался в разумности своего донкихотства и ругал себя за то, что не послушался чернокожих спутников.
Но затем думы о девушке и ее бедственном положении, если она еще жива, укрепили его в мысли, что, пусть даже он ничего не сумеет сделать, иначе он просто поступить не мог.
Перед ним отчетливо вставал образ девушки, какой он видел ее в последний раз — лицо, фигура, от которых захватывало дух, и Старик вдруг понял, что если предоставится случай бежать, он согласится и на большие опасности, лишь бы только спасти ее.