Я стойко переношу этот вынос мозга просто потому, что, опять же, дедушка с бабушкой это святое. Ну и еще чуточку ради мамы, потому что она все время повторяет, что это по ее вине мы так плохо знаем дедушку с бабушкой. Мы говорим с ними по скайпу и приезжаем на две недели каждые пять лет. Вот и все. И маму это беспокоит. Настолько, что по ночам она тихо плачет, сидя перед телевизором.
Она перезванивает и говорит папе:
— Ты можешь в любой момент пожелать им спокойной ночи и уйти к себе. Думаю, они не будут возражать.
— Конечно, не будут, — ворчит папа. — Твоя мама будет слишком занята разговором о мозолях, чтобы заметить хоть что-то.
Они все еще не берут трубку.
— Может быть, у них нет интернета, — предполагаю я. Папа радостно кивает:
— Интернет погиб геройской смертью!
Мама вздыхает:
— Ян, иди уже наверх. Я за тебя попрощаюсь.
У папы лицо ребенка, который только что услышал, что сегодня не будет уроков.
— Да иди уже, — мама шлепает его по локтю. — Ты сделал свое доброе дело.
Папа взлетает по лестнице, где его ждет спальня и несколько часов спортивного канала.
— Мужчины… — вздыхаю я. — Никакого терпения.
Мама смотрит на меня с укором, как бы говоря: «Вообще-то это не так, но в данный момент, увы…» Тут дедушка с бабушкой наконец поднимают трубку, и на сей раз их видно гораздо лучше.
— Бабушка, ты нас слышишь? — снова спрашиваю я.
Бабушка Янг улыбается в камеру:
— Да, прости, дорогуша, Джон решил перезапустить программу. Эти новые технологии — и дар, и проклятие, так ведь?
Я от души киваю.
Клавдия возвращается домой после полуночи. Я еще не сплю: мы с Фомом обсуждаем последнюю серию «Бурь Таффдора», в которой пролилось немало крови и слез.
Я набираю: «Одни только титры можно смотреть на повторе целый день», отправляю и тут же слышу тихий стук шагов по лестнице. Я быстро печатаю: «Прости, надо отойти», слезаю с кровати и бегу к двери. Мне удается поймать Клавдию в коридоре. Как дикое животное, я бросаюсь на Клавдию, хватаю ее за локоть и вцепляюсь в него ногтями. Сестра вскрикивает, вполголоса чертыхается и стряхивает мою руку:
— Чего тебе надо? Чем ты вообще думала?
— Это ты чем думала? — набрасываюсь на нее я. — Ты пропустила разговор с бабушкой и дедушкой! Это было невежливо!
В воздухе витает какой-то смутно знакомый, но совершенно неуместный запах. Обычно я чую его, когда гуляю по пригороду или иду по школьной парковке. Это запах сигаретного дыма. От Клавдии пахнет куревом!
— У нас с Элли и Дженной были другие планы, — отвечает сестра.
— Надо было их отменить. Семья это святое, а с Элли и Дженной ты года через три и разговаривать-то, может, перестанешь.
Лицо Клавдии переполняет презрение. Это выглядит отвратительно, так даже герои мультфильмов не смотрят на своих заклятых врагов, не то что одна сестра на другую.
— Ты ничего не знаешь о моей жизни! — шипит Клавдия.
— Слушай, я тоже на них обижена, но не всеми вещами можно бросаться. И я бы на твоем месте не вела себя так с людьми, которые, между прочим, будут платить за твое высшее образование.
— Всего одну восьмую суммы! — выплевывает Клавдия. — И я пахала как проклятая, чтобы заслужить стипендию!
— Так или иначе, за мое обучение в Вандербильте они платить не будут вообще.
— Да ладно тебе, Таш, ты в Вэнди даже не пройдешь. Спустись уже с небес на землю!
Теперь уже на моем лице написана уродливая злоба. Меня трясет. Так бы и выцарапала ей сейчас глаза!
— Ты же понимаешь, что все это на самом деле значит? — спрашивает Клавдия, и у нее изо рта идет еще один знакомый, но непривычный аромат. — Знаешь, что мама хочет этим сказать? Что мы с тобой — ее неудача. Что мы выросли не такими, как она хотела. Так что она хочет попробовать еще разок.