Сидеть без дела, просто глядя, как кругом походного котла суетятся мужики, было бы для меня диковато. Их дело костер развести да воды натаскать. Так что я сразу вызвалась кормить отряд. Все же одно дело просто каша с мясом, другое — приправленная еще и вяленым лучком и травками, да щедро заправленная топленым маслом. Про то, чтобы взять с собой нужные приправы, мне напомнил Мастер.
В первый же вечер я взялась кашеварить, только сразу попросила, чтобы не злили меня — готовка будет не годна для еды. Почему оно было так, я и сама не понимала. Но дед был прав — в те разы у меня не было доварено мясо, подгорел лук, а один раз я не посолила еду. Будто куда-то уходило даже простое бабское умение, а не то что дар фэйри.
Так что меня старались не злить, а наоборот — всеми силами задобрить и рассмешить. Я и смеялась… все смеялись над байками из жизни или воинской службы, которые вспоминались парнями. В отряде были только бессемейные, как я узнала потом. Слишком опасной виделась начальству цель нашего похода. И мужей, отвечающих за семью, в него не взяли. Меня вот послали, но обиды на это не было — я задолжала, и этот долг нужно было выплатить. Еще я знала, что случись что со мной — Зорян не останется один — без крыши над головой и куска хлеба. Его вырастят и достойно воспитают. Кроме того, сама цель нашего похода была мне интересна. Я была уверена, что справлюсь с порученным мне делом.
Вечера возле костра со смешками, прибаутками да разговорами и примирили меня с Тарусом. Он и смеялся со всеми, и в свою очередь вспоминал что-то, а главное — рассказал нам о Маяках все, что знал сам, не утаивая ни слова.
— Место там, — говорил он, — нежилое из-за скудной земли и постоянных ветров. Высоченные скалы обрываются вниз, не давая даже подступиться к воде. Вот потому-то, имея выход к морю, наше государство не имеет своего флота. Но имеет обязательства по договору с морскими державами — свет наших маяков должен упреждать проходящие мимо корабли об опасных скалах. За это в нашу казну поступает плата золотом.
Все сталось больше пяти лет назад из-за страшной морской бури. Морская вода захлестывала даже стены маяков. Ветер едва не снес надежные, построенные с двойным запасом прочности постройки. Что случилось тогда с людьми, не знает никто. Но очередная смена не нашла на месте ни живых, ни мертвых. А вот огонь в окнах маяка горел! Только свет его был не отраженным зеркалами светом костра, а холодным — голубоватым на вид… мертвым…
Люди, прибывшие на смену, ушли оттуда сразу же, переночевав в доме всего одну ночь. Они не забоялись — нет, но пережить еще раз такую ночь не захотели. Да и надобности в этом не было — маяки светили…
Мы все сидели в глухом лесу у костра, который уже потух. Большая куча слегка подернутых чернотой углей еще давала видеть лица сидевших кружком стражников. Я во все глаза глядела на ведуна — на тяжело поникшие плечи, длинноватый прямой нос, тоскливый взгляд на затухающие угли… и то, что я видела на его лице сейчас… За это я простила ему все его дурные нападки на меня, дурные слова, дурные взгляды… Просто поняла вдруг, что он всем своим сердцем болел за друзей… очевидно не единожды теряя их. Может, и на этих маяках пропал кто-то дорогой ему. А сейчас он болеет за Юраса, болеет потому, что у него, похоже, никого дороже этих друзей и не было на свете. Вот и защищал их, как понимал это и как мог…
С того привала меж нами настало перемирие. Настоящее, а не то, что я старалась показать перед правителем. Я первая приветливо заговорила с ним, спросив о чем-то, а он ответил — спокойно, по делу и уже без вражды и злости на меня.
Глава 18
К ночи успели укрепить угол дома и уложить на место плиты крыши. Я сготовила густую похлебку, и мужики сытно поели. Даже к ближнему маяку сегодня не пошли, решили поначалу обустроиться. Заодно взглянуть вечером — горит ли свет?
Мне указали закуток, где я расстелила свою постель и пристроила пожитки. На окна к ночи установили ставни, укрепив их засовами. Для дюжины человек тут было тесновато, но тесниться, понятное дело, пришлось не мне. Тарус сказал, что смотреть свет маяка пойдем позднее — нужно подождать, послушать — как бы не повторилась та ночь, про которую он рассказывал. Что там было, толком объяснить те люди не смогли, но тут мне вспомнилось, как я умирала от страха в избе Строга… И я поспешно согласилась с Тарусом — таки да, нужно понаблюдать.
Дверь заперли, улеглись и как-то быстро все уснули — сказалась и многодневная дорога, и тяжелая работа весь день… А меня опять подняло и вывело… все, как тогда — к Микею…
Его сразу же и вспомнила, и сердце зашлось в надежде увидеть или хотя бы услышать — шла в сапогах на босу ногу, не успев даже накинуть ничего на исподнюю рубаху и подштанники. Куда шла — не знала, а только Конь меня не остановил.
Пришла в себя над самым обрывом… Еще когда только приехали, я сорвалась смотреть море, да и не только я одна. Непривычный глазу простор не показался ни красивым, ни страшным. Просто много воды, да еще, по рассказам, сильно соленой… Мне ближе были степи, а уж что леса красивее и безопаснее, не поспорит никто. Тарус сказал, что сейчас не штормит и море спокойно, но все равно вода била по камню с ощутимой силой, размерено и упорно. Я просто решила держаться от нее подальше.
Сейчас, судя по тому, как звучал шум прибоя, я уже подошла к самому краю. Разума я не теряла, все понимала, ждала… Ближе к морю ветер усилился, стал плотнее и осязаемее, совсем как тот, что целовал тогда мои губы… говорил со мной… И я прошептала с надеждой:
— Микей? Микеюшка…
В груди сперло, и я задохнулась, потом набрала в грудь соленого воздуха и позвала громче:
— Мике-ей, отзовись! Ты тут? Мике-ей! Микеюшка-а-а…! — голосила я, стоя темной ночью на скале, обрывающейся к морю, захлебываясь рыданиями. Звала в надежде хоть шепот его услышать — как меня желанной зовет! Урвать хоть малую малость его любви ко мне! Хоть ветром коснулся бы с лаской, дал знать, что любит еще, что не одна я…
Меня схватили, стиснули со спины, обхватив руками… я взвыла от ужаса, но возле уха раздался напряженный голос Таруса:
— Глянь, кто у нас тут вместо него…