— Мама, мама, зачем ты отправила меня сюда? Здесь только мучают бедную Тасю! — всхлипывая говорила девочка, совершенно забывая о том, что она сама и была главной причиной всех своих несчастий.
И вдруг внезапный порыв злобы снова охватил ее.
— A если так, — вскричала она, — то я знаю, что мне надо делать! Вы думаете, что этот гадкий пансион исправит меня и сделает хорошей? A я стану назло вам еще хуже, еще злее в этом гадком пансионе, — вот увидите, увидите, увидите!
И она злорадно улыбнулась, представив себе, как господин Орлик отправит eё домой, бессильный исправить её, и мама скажет Марье Васильевне:
— Напрасно, Marie, вы советовали мне отдать Тасю из дома. Это не помогает.
И y Marie будет кислое лицо, кислое, точно она выпила уксус. A Тася скажет на это маме:
— Я исправлюсь, мамочка, дома, a в пансионе я всегда бы дурно вела себя, потому что я не хочу быть в пансионе.
И тогда мама поцелует Тасю и скажет:
— Я тебя прощаю, только старайся исправиться поскорее.
А Marie она выгонит из дома.
— Да, да, выгонит, выгонит! Непременно! — злорадствовала Тася.
Она так углубилась в свои мысли, что не заметила, как сгустились сумерки, и в каморке наступила полная темнота.
— Меня, кажется, совсем позабыли, — с горечью подумала девочка, и, чтобы напомнить о себе, громко закричала: — Господин Орлик! Господин Орлик!
Но по-прежнему никто не отзывался на её зов.
Тасе становилось жутко. К тому же она начинала ощущать голод, так как не ела с самого отъезда из дома. Правда, Василий Андреевич предлагал ей чаю и бутербродов на вокзале, но она гордо заявила на это, что не станет есть всякую гадость. Теперь же желание чего-нибудь покушать все сильнее и сильнее охватывало ее. К довершению всего в каморке стало совсем темно, a Тася не любила и боялась темноты.
И вот она сидела, подавленная и притихшая, в углу на постели и смотрела в темноту широко раскрытыми испуганными глазами.
Неожиданный шорох в углу заставил вздрогнуть девочку.
И в туже минуту две ярко горящие точки привлекли её внимание.
Точки приближались, блестя в темноте, как два маленьких фонарика, и направлялись прямо к Тасе. Какое-то странное фырканье послышалось в том же углу. Потом светящиеся точки приблизились окончательно и что-то мягко и бесшумно прыгнуло на колени Таси.
— Ах! — вскричала девочка и в ужасе закрыла глаза.
Глава XII Это была кошка! — Добрый гений
— Ах! — вторил Тасе чей-то незнакомый крик со стороны окошечка.
И вмиг послышалось чирканье спички. Окно осветилось, осветилась и каморка.
Тася, вся замирая от страха, открыла глаза и… Громко расхохоталась. Напугавшие ее так светящиеся точки оказывались двумя ярко горящими глазами замечательно красивой рыжей кошечки. Кошка была преласковая. Она терлась о колени Таси и заглядывала ей в лицо, умильно помахивая своим желто-бурым хвостиком.
A в окошко, теперь освещенное ярким огнем свечи, смотрела белокурая головка девочки с большими ласковыми глазами и двумя туго заплетенными косичками по плечам.
Появление белокурой головки так удивило Тасю, что она мигом забыла и про рыжую кошку, и про недавние страхи.
— Как ты сюда попала? — с удивлением спрашивала она белокурую незнакомку.
— Очень просто. Я встала на сундук, где хранятся платья m-lle Орлик, потом на стул и дотянулась до окошка. Мне стало жаль тебя, я и пришла навестить тебя и успокоить. Ты, должно быть, боишься темноты.
— Кто ты? — снова спросила Тася, которой сразу понравилось открытое, симпатичное личико девочки.
— Я Дуся.
— Кто?
— Дуся, Евдокия. Девочки меня так прозвали. Они любят меня.
— Твои девочки злючки. Я их терпеть не могу, твоих девочек! — снова вспыхнула Тася.
— Нет, девочки добрые, — убежденно и спокойно подтвердила Дуся. — Ты верно злая сама, если считаешь злыми других. Увидишь, какие они добрые. Ярышка извиняется перед тобой, за то что отнимала у тебя шляпу, и просит передать тебе, чтобы ты не беспокоилась, что сделала ей больно.
— Я и не беспокоюсь…
— Вот ты какая! — и белокурая девочка изумленно вытаращила глаза, как бы разглядывая Тасю, потом, словно спохватившись, сказала: — Красавица прислала тебе пирожное.
— Кто прислал?
— Маргарита. Самая красивая и самая большая из всех девочек. Вот она и прислала тебе сладенького. Только я откусила кусочек: хотела узнать, из чего оно сделано. Ты не сердишься?
— Нет. Ты славная! Ты не знаешь, скоро выпустят меня отсюда?