Произнеся это, господин Орлик подождал, пока девочки не исполнят его приказания и потом потушил свет.
В комнате наступила темнота. Только догорающий огонек лампады, зажженной у киота, перед которым обычно молились пансионерки, обливал своим дрожащим, чуть заметным светом фигуру господин Орлика с мешком и вереницу, состоящую из двенадцати девочек.
Впереди шли старшие. Маргарита Вронская первая подошла к мешку и смело опустила в него руку, назвав свое имя.
За ней приблизилась графиня Стэлла. Потом подошла Маруся Васильева. Эта, никогда не унывающая шалунья-девочка, и тут оказалась верна своему шаловливому характеру: даже при таких торжественных обстоятельствах она не удержалась, чтобы не выкинуть обычной шутки.
— Мяу! Мяу! — промяукала она в комнате.
— Васильева, — строго произнес господин Орлик, — как вам не стыдно паясничать в такую минуту!
— Простите, Василий Андреевич, — сконфуженно оправдывалась Коташка.
За ней подошли две сестрицы Зайка и Лиска. Они так привыкли делать все сообща, что и теперь захотели обе в одно и то же время запустить руки в мешок. Но господин Орлик вовремя предупредил, что этого нельзя, и девочки покорились ему со вздохом. С Гусыней произошло некоторое замешательство. Машенька Степанович подошла к мешку вплотную и стояла перед ним, в неизъяснимом ужасе глядя на директора.
— Берите же, Степанович! Вы задерживаете остальных, — произнес господин Орлик, видя нерешительность девочки.
— Ай, не могу! — так и встрепенулась Машенька. — Ей Богу же не могу! Хоть зарежьте, не могу. Я туда суну руку-то, a как он оттуда шасть…
— Кто? — в один голос спросили девочки.
— Да тот, кто в мешке спрятан! — в ужасе прошептала глупенькая Машенька.
— Успокойтесь, Степанович! В мешке никого нет, — произнес господин Орлик, едва удерживаясь от улыбки, которая, впрочем, вряд ли бы была заметна впотьмах.
— Ай, Ай! — запустив было руку в мешок и снова в ужасе отдергивая ее, вскричала Машенька, — ай, не могу! Боюсь!
Кое-кто из девочек фыркнул, несмотря на торжественность минуты.
Едва-едва уговорили Машеньку взять из мешка билетик.
Вслед за Ниночкой Рузой, между ней и Берг, подходила Тася. Не спокойно было на душе девочки, и чем ближе приближалась она к злополучному мешку, тем сердце её билось чаще и сильнее. Ей казалось немыслимым запустить туда руку и вынуть билетик. Она была заранее уверена, что судьба справедливо накажет ее, Тасю, и даст узнать её вину.
Робко приблизилась девочка к директору и, постояв секунду перед ним, скользнула пальцами по мешку, но руку в него опустить не решилась. Она точно боялась, что ненавистный билетик сам приклеится к её пальцам и таким образом уличит ее. Потом, как ни в чем не бывало, она отошла к группе подруг, уже взявших билетик.
— Ну-с, кажется, все подходили? — произнес в темноте голос Василия Андреевича, когда последняя из девочек, Пчелка, отошла от него.
— Все! — хором отвечали девочки.
— Осветите столовую, — снова произнес господин Орлик.
Самая высокая из пансионерок, Маргарита Вронская, встала на табурет и зажгла висевшую над столом лампу. В комнате стало по-прежнему светло.
— Поднимите руки, каждая ту, которой брала билет! — снова скомандовал господин Орлик.
Девочки повиновались. И тут же легкий крик изумления вырвался из груди всех присутствующих. Каждая рука, державшая билетик, была черна, как у трубочиста, и только одна из них была бела и чиста по-прежнему и резко отличалась своей белизной от остальных.
В белой руке не было билетика. Она принадлежала Тасе.
Глава XVIII Белая рука. — Нечистая совесть. — Тася убежала
У белой руки должна быть нечистая совесть, — проговорил господин Орлик, направляя в лицо Таси свой проницательный взгляд. Тася, вся красная, как пион, с потупленными глазами, кусала губы и переминалась с ноги на ногу.
— Я не буду наказывать вас, — произнес господин Орлик грустным голосом, — вы уже достаточно наказаны и угрызениями совести, и этими минутами стыда перед подругами и мной. Бог с вами. Пусть это послужит вам хорошим уроком и раз навсегда предостережет от всего дурного.
И, сказав это, директор пансиона вышел из столовой, оставив детей одних. В ту же минуту пансионерки зажужжали и засуетились, как шумный рой пчелок.
— Нехорошо, Стогунцева! Стыдно, Стогунцева! — слышалось здесь и там.