Их дом, в котором размещался сейчас медсанбат, не был похож ни на избу, ни на обычный дом, ни на сарай, ни на то, что принято было называть словом «общежитие». Дом не просто в лесу, а дом, будто выросший в лесу, вросший в лес. Как дерево, выросший. Как куст орешника, выросший. Как гриб, как ягоды, как цветы. Вроде бы и барак, но нет — не барак. Длинный, бревенчатый, обитый планками. Каждая планка покрашена в голубой и белый цвет. Окна голубые, стены разные. Крыльцо с одной стороны и крыльцо с другой. И то и другое крыльцо тоже двухцветные: белая краска соседствует с голубой, голубая с белой. На окнах наличники, а над крыльцом — орел, вырезанный из дерева. Ступеньки и пол — рыжевато-коричневые. Трубы покрыты белой масляной краской. Каждый кирпичик сам по себе покрашен. И внутри все так: как на вечные времена…
Этот дом построили немцы. Отлично, красиво, прочно, удобно построили. И очень аккуратно, не сломав ни одного дерева вокруг, не задев ни единого кустика. Так же аккуратно, как разрушили и выжгли все деревни в округе, так же аккуратно, как уничтожили всех старше сорока пяти, моложе пятнадцати и непригодных, так же аккуратно, как вывезли в Германию всех трудоспособных…
Теперь этот дом, единственный сохранившийся, был нашим медсанбатом. И в нем лежала Тася вместе… Не просто вместе с четырьмя соседками, а и со своим (своим!) сыном. Удивительно это было, необычно и радостно — сын! Беспомощный, красный с синими пятнами на левой щечке — сын! Кричащий, беспокойный, вздрагивающий от прикосновения рук — сын!
— Теперь-то уж тебя отчислят из армии, — говорили ей соседки.
А ей было хоть бы что: ведь есть он — сын!
— Домой поедешь, домой, — говорили ей.
А ей было все равно, что у нее не было дома: ведь есть он — сын!
— В Москве сейчас небось хорошо! Не то что в сорок первом! Счастливая — через недельку, глядишь, и в Москве будешь, — говорили ей.
А что ей было сейчас, куда она поедет: хоть в Москву, хоть куда! Лишь бы с ним — с сыном!
«Таська, что ж ты молчала, дурочка наша? А мы все равно узнали и поздравляем тебя с сыном… Все девочки тебя поздравляют!»
Это — записка от Вики.
«Восхищаюсь Вами и горжусь, хотя немного и ругаю… Узнал о том, что у Вас родился сын. Рад и от всего старого солдатского сердца поздравляю. Еще один мужчина на свете — это хорошо! Пусть только он не увидит никогда того, что увидели и пережили мы (я имею в виду и Вас, и себя, и всех нас), пусть растет и крепнет. Посылаю Вам и наследнику скромный подарок. Не обессудьте…»
Это привез посыльный от генерала Кучина.
И еще одна записка, над которой Тася долго гадала — от кого:
«Поздравляю! Да здравствует фронтовой наследник! Ура! Ваш Д. Н. С.»
Наконец сообразила по первым инициалам — полковник из штаба армии, где она получала орден. Хорошо, когда люди даже на войне думают друг о друге…
…Немцы бомбили лес так, будто он был важнейшим военным объектом. Пять заходов сделали на лес восемь «хейнкелей» и пять раз сбрасывали бомбы.
Тасю несли к машине на носилках две девушки-санинструкторы, и она, корчась от боли, сжав зубы, шептала:
— Где он? Ну, ради бога, скажите, где?
Девушки не обращали внимания, продолжали, нести ее.
— Где, понимаете, он? Он…
Она никак не могла, сейчас вспомнить, нужное слово. Знала, о чем, о ком просит, а слово потерялось. Как найти его? Ведь они должны понять, кого ей нужно!
И вдруг, когда девушки уже подносили ее к санитарной машине, Тася вспомнила:
— Сына! Сына немедленно дайте мне сюда! Немедленно! Дайте же, я вам говорю, сына! — потребовала Тася, почти радостная оттого, что вспомнила нужное слово. — Я никуда не поеду, слышите?
— Но он же… Вы понимаете… — сказала одна из запыхавшихся девушек, когда носилки с Тасей опустили на снег. — Вам же повезло еще! Вы живы!
— Вам нельзя волноваться! Вы ранены! Нельзя! — строго сказала вторая, тоже еле переводя дух. — И потом вы ж видели — налет… Ребеночек ваш… Мы сейчас отправим вас в тыл!
— Все равно дайте! В любом виде дайте! — требовала Тася. — Никуда не поеду! Умру, а не поеду, если не дадите…
Девушки переглянулись.