— Вы счастливый человек, — сказала она, возвращая телефон.
— И вы будете, — уверенно парировал он, замечая её задумчивый взгляд. — Вижу же — доброе сердце. Такие люди как магниты для счастья. — Он притормозил у вылета, доставая чек. — Знаете, моя бабушка говорила: «Семья — это не только кровь. Это те, ради кого ты хочешь печь по утрам круассаны». — Подмигнул, протягивая счёт. — Может, ваши круассаны ещё впереди?
Тата замерла, сжимая в кармане открытку для Амалии. Внезапно она ясно представила: утро в берлинской квартире, запах кофе, детский смех из соседней комнаты... И магазин подарков на первом этаже, где малышня тыкает пальчиками в витрины.
— Спасибо, — прошептала она, переплачивая за проезд. — Оставьте сдачу на ползунки для малыша.
— Merci, madame! (Спасибо, мадам!) — Он снял кепку, кланяясь. — Удачи! И помните... — постучал пальцем по виску, — Париж всегда ждёт тех, кто верит в любовь.
Сумка с открыткой упала на сиденье, когда Тата выходила. Она наклонилась подобрать её и вдруг заметила на полу такси детскую соску в звёздочках.
— Ваша? — подняла она с улыбкой.
— Oh là là! — Он схватился за голову. — Это ребенок одной пассажирки сегодня выплюнул! Спасибо, что не проглотил клаксон!
Их смех слился с рёвом двигателей. Тата шла к терминалу, сжимая в руке соску как талисман. Где-то за спиной гудел голос таксиста:
— Au revoir, mademoiselle! N'oubliez pas les croissants! (До свидания, мадемуазель! Не забывайте о круассанах!).
Снег таял на щеках, смешиваясь с солёными каплями. В кармане телефон вибрировал: новое сообщение от Амалии. Тата не открывала его, но вдруг ясно поняла — она готова печь круассаны.
Самолёт на Берлин взлетел, оставляя за собой огни Парижа. Тата закрыла глаза, слушая гул двигателей. Город подарил ей не ответы, а вопросы, которые теперь жгли изнутри. Но в этом был смысл — идти вперёд, даже если путь теряется в тумане.
Сон на высоте десяти тысяч метров
Самолёт мягко покачивался в воздушных потоках, а за иллюминатором проплывали клочья облаков, подсвеченные лунным светом. Тата прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как земля далеко внизу мерцает редкими огнями, словно рассыпанные бусины. Усталость накрывала её волнами — перелёт из Берлина в Париж, бессонные ночи, переполненные мыслями... Веки стали тяжёлыми, а звук двигателей превратился в монотонный гул, похожий на колыбельную.
Она не заметила, как уснула.
Сначала было темно.
Потом где-то вдали зажглась точка света, разрастаясь в золотую спираль. Тата почувствовала, как её ноги касаются твёрдой поверхности. Перед ней возникла улица — та самая, из детства, где её дом утопал в сирени. Но что-то было не так: небо над головой переливалось фиолетово-зелёными оттенками, как северное сияние, а в воздухе витал запах грозы и... корицы.
— Ты опоздала, — раздался за спиной знакомый голос.
Тата обернулась. На скамейке под фонарём сидела бабушка Ирма в своём любимом вязаном жакете, но её лицо было скрыто тенью.
— Бабуля?.. — шагнула Тата вперёд, но ноги будто приросли к асфальту.
— Магазин ждёт, — протянула Ирма руку, и в ладони её вспыхнул медальон-книжка. — Но сначала найди то, что потеряла.
Фонарь погас, и бабушка исчезла. Улица начала меняться: кирпичные стены домов поползли вниз, как воск, обнажая чёрные ветви деревьев, которые тянулись к небу, словно когти. Где-то вдали завыл ветер, и Тата побежала, не разбирая дороги.
Она оказалась в пустыне.
Песок шипел под ногами, обжигая кожу сквозь ткань сандалий. Впереди маячил силуэт верблюда, но когда Тата приблизилась, животное обернулось — его глаза были двумя жемчужинами, а на спине сидел Юсуф в белоснежной кандуре, держа в руках песочные часы.
— Время утекает, — сказал он, переворачивая часы. Песок внутри засветился кроваво-красным. — Ищи там, где спрятаны корни.
— Юсуф, что происходит? — закричала Тата, но ветер унёс её слова. Мужчина растворился в мареве, а вместо верблюда перед ней выросла дверь — массивная, дубовая, с железными скобами. На ней висел замок в форме сердца.
Медальон на груди Таты вдруг нагрелся. Она схватила его, и в тот же миг из замочной скважины брызнул свет. Внутри отверстия мелькнул силуэт жемчужины.
— Открой! — прошептал чей-то голос, похожий на голос Амалии.
Тата нажала на дверь.
Тишина.
Она стояла в центре бесконечного зала с зеркальными стенами. В отражениях мелькали обрывки её жизни: вот она, пятилетняя, строит «магазин» из игрушек; вот Арак и она танцуют под дождём в университетском дворе; вот Юсуф целует её под звёздами Абу-Даби... Но когда Тата пыталась коснуться зеркал, они превращались в пепел.