— Это твои якоря, — раздался сверху голос, в котором сплелись все знакомые интонации. — Выбирай: цепляться за прошлое или идти вперёд.
Внезапно пол под ногами затрещал, и Тата провалилась вниз.
Она упала в воду.
Холодные волны сомкнулись над головой, вырывая воздух из лёгких. Тата билась в темноте, пока не заметила в глубине слабое свечение. Нырнув, она увидела свой магазин подарков — точь-в-точь как в мечтах, но затопленный. Витрины с куклами и фарфором медленно кружились в подводном танце, а на прилавке лежала жемчужина, излучающая голубой свет.
— Возьми её, — прошептала вода, обжигая уши.
Тата протянула руку, но в тот же миг из тени выплыла фигура в чёрном плаще. Незнакомец схватил жемчужину первым.
— Ты не готова, — прорычал он, и голос его звучал как скрежет металла.
Сердце Таты бешено застучало. Она рванула вперёд, цепляясь за плащ, но ткань рассыпалась в пальцах, превратившись в стаю летучих мышей. Жемчужина упала на дно, и вдруг всё вокруг завертелось.
Тата очнулась на крыше небоскрёба.
Под ногами дрожали стеклянные панели, а внизу, в километровой бездне, полыхал ночной город. Рядом стояла Амалия с ножницами в руках, перерезающая нити, протянутые к звёздам.
— Зачем? — закричала Тата, но подруга лишь улыбнулась.
— Искусство требует жертв.
Нити рвались одна за другой, и с каждым щелчком ножниц Тата чувствовала, как в груди что-то умирает. Последняя нить соединяла её с крошечной фигуркой внизу — девочкой с коробкой игрушек.
— Нет! — бросилась Тата вперёд, вырывая ножницы.
Внезапно крыша исчезла, и она летела вниз, сжимая в руке жемчужину, которая теперь горела как солнце.
Удар.
Тата открыла глаза. Она сидела за прилавком своего магазина, но всё вокруг было искажено: свечи плавились, стекая воском на пол, часы шли назад, а клиенты — безликие тени — шептали на непонятном языке.
— Здесь твоё место, — появилась бабушка Ирма, её лицо наконец освещённое. — Но чтобы удержать его, отдай то, что дороже всего.
Тата сжала жемчужину. В её свете мелькнули лица всех, кого она любила.
— Я... не могу, — прошептала она, чувствуя, как жемчуг обжигает ладонь.
— Тогда ты потеряешь всё, — вздохнула Ирма, и магазин начал рушиться.
Тата взбегала по витой лестнице, ступени которой крошились под ногами. Наверху ждал самолёт с распахнутой дверью. Она прыгнула, цепляясь за поручень...
Резкий толчок.
— Просим пристегнуть ремни, мы начинаем снижение, — голос стюардессы вернул её в реальность.
Тата вздрогнула. Рядом мирно посапывал пассажир, в иллюминаторе розовел рассвет, а в руке она сжимала... пустоту. Только медальон на груди напоминал о сне — он был тёплым, как живой.
«Отдай то, что дороже всего».
Слова эхом отдавались в голове. Тата закрыла глаза, вдруг поняв: жемчужина — это не предмет. Это страх отпустить прошлое, чтобы построить будущее.
Самолёт коснулся взлётной полосы. Где-то там, за стенами аэропорта, ждал Берлин — город, который помнил каждую её слезу и смех. И, возможно, место для того самого магазина.
— Спасибо, бабуля, — прошептала она, касаясь медальона.
Сон кончился. Пора было просыпаться.
Дом, милый дом
Возвращение в Берлин после Парижа стало для Таты возвращением к истокам. Лео, её брат-защитник, теперь с лёгкой сединой у висков, встретил её в аэропорту с зонтом в руке и фирменной ухмылкой. Он сразу понял: сестра вернулась другой. Не той Татой, что уезжала в Париж с потухшим взглядом и плечами, согнутыми под грузом потерь. Она вышла из зоны прилёта, волоча чемодан с наклейкой «Я ♥ Париж», но словно не замечала его веса. Вместо привычной усталой улыбки — глаза горели, как гирлянды на Елисейских Полях, а пальцы нервно перебирали бахрому шарфа, будто пытаясь вытащить из памяти яркие картинки, чтобы немедленно ими поделиться.
— Ну что, сестрёнка, привезла мне Эйфелеву башню в сувенирной версии? — обнял он её, шумно чмокнув в щёку. — Или хотя бы круассан?
— Лучше! — Тата звонко рассмеялась, впервые за месяцы. — Я привезла... — она сделала паузу, раздувая интригу, — идею!
Лео фыркнул, подхватывая её сумку:
— Ужас. Идеи опаснее французского вина. Сначала кофе, потом признания.
Город, словно старый друг, встречал Тату дождём, который стучал по крышам как барабанная дробь, напоминая о детских проказах. Они шли под холодным берлинским дождем, превращающим асфальт в зеркало. Тата, не дожидаясь вопросов, начала говорить. Слова вырывались пузырьками, как шампанское из только что открытой бутылки: