— Мисс Штерн? — Молодой человек в очках с толстой оправой махал рукой у входа в конференц-зал. — Я Ондржей, ваш переводчик. Пан Новак уже ждёт.
Пан Новак, директор фестиваля, оказался человеком, чья борода могла бы посоревноваться в густоте с карловарскими лесами. За чашкой кофе с ликёром «Бехеровка» он разложил на столе программу:
— Видите, проблема в том, что немецкое кино сейчас ассоциируется у нас с… — он поискал слово, — мрачными философскими драмами. А наш фестиваль — это… — он щёлкнул пальцами, и Ондржей выдал: — Катарсис через лёгкость!
Тата, вспомнив советы Юсуфа о восточной дипломатии, достала планшет:
— А если мы предложим нечто среднее? Например, цикл короткометражек «Смех сквозь слёзы» — истории беженцев, рассказанные через комедийные скетчи.
Пан Новак задумчиво крутил в руках кубик Рубика. Внезапно из его портфеля выпала потёртая книга — «Игрок» Достоевского.
— Вы знаете, — он поднял её, стирая пыль с обложки, — Фёдор Михайлович здесь не только проигрывал. Он писал, что Карлсбад — это место, где даже воздух учит терпению. — Он ткнул пальцем в программу. — Давайте попробуем ваши скетчи. Но с условием: один фильм должен быть снят здесь, о… — он махнул рукой в окно, где старушка кормила лебедей, — об этом. О душе места.
После встречи Тата отправилась на прогулку, следуя за запахом корицы. У Мельничной колоннады её догнала девушка с ирокезом цвета баклажана, едва не сбив с ног велосипедом, гружёным корзинами фарфора.
— Извините! Я спешила в мастерскую! — крикнула она, подбирая рассыпавшиеся черепки. — Вы не видели такси с собакой?
— Только с совами, — рассмеялась Тата, поднимая оброненную фарфоровую сову.
— О, это наша местная примета! — Девушка протянула визитку: «Анета. Керамика и чудачества». — Если найдёте сове пару — получите скидку.
Лавка Анеты оказалась пещерой Алисы в Стране чудес. На полках стояли кружки с ручками в виде драконьих хвостов, тарелки с сюрреалистичными сюжетами («Это я после третьего кофе», — пояснила Анета, указывая на кролика с часами), а на стене висел ковёр, вытканный из старых киноплёнок.
— После закрытия фабрики деда я решила: буду лепить то, что веселит душу, — Анета разлила грушевый сидр в бокалы с надписью «Пей, пока не выросла третья бровь». — Туристы скупают банальности, а мои работы — для тех, кто ищет историю в каждой трещинке.
Тата взяла в руки чашку, на дне которой красовался миниатюрный Карловый Вар с летающими чайниками. Внезапно её телефон завибрировал — сообщение от Клауса: «Привет из Берлина».
Вечером, в номере отеля «Мартель», Тата разложила на столе «трофеи» дня:
1. Фарфоровая сова от Анеты.
2. Список местных ремесленников от пана Новака.
3. Записка из бара «У трёх петухов»: «Рецепт "Огненного ликера" от алхимика-неудачника: 3 части тоски, 2 части надежды, щепотка безумия».
Она открыла программу для совещания с берлинским офисом. На экране возникла строгая физиономия босса — господина Вебера:
— Штерн, как переговоры? Новак согласен?
— Частично. Он хочет локальный фильм о городе. Думаю, можно совместить с проектом…
— Без лишних трат! — перебил он. — Ваша задача — договориться, а не играть в Мери Поппинс.
После звонка Тата вышла на балкон. Где-то внизу, у Георгиевского источника, играл скрипач. Мелодия напомнила ей университетские вечера с Араком, их мечты о путешествиях. Она достала медальон-книжку и коснулась гравировки: «Где же ты, жемчужина?»
На следующее утро, во время съёмок локаций для будущего фильма, Тата забрела в переулок за Рыночной колоннадой. Там, под вывеской «Фарфоровые тайны», она обнаружила мастерскую пана Властимила — последнего мастера фабрики «Богемия». Седая борода, руки в глине и глаза, словно видевшие сквозь время.
— Вы ищете душу города? — спросил он, не оборачиваясь, когда Тата переступила порог. — Она здесь.
Он показал ей подвал, где в деревянных ящиках хранились эскизы 1940-х годов: вазы с антифашистскими лозунгами, замаскированными под цветочные орнаменты; чашки с двойным дном для тайных посланий.
— Моя мать рисовала их, когда в город вошли нацисты, — пан Властимил провёл пальцем по трещине на вазе. — Говорила: «Красота — это сопротивление».
Тата прикоснулась к чашке с бабочками, на дне которой была выведена подпись: «Элишка. 1968».
— Она умерла в день, когда танки вошли в Прагу, — голос старика дрогнул. — Но её бабочки улетели в мир. Одна попала даже к королеве Англии.