Вернувшись в отель, Тата переписала концепцию фильма. Вместо комедийных скетчей — документальная лента о мастерах, чьи руки превращали глину в послания свободы. Пан Новак, увидев презентацию, долго молчал, затем достал из ящика бутылку «Бехеровки»:
— Завтракаем в семь. Приносите ваших немцев — будем снимать историю, от которой мурашки побегут.
Съёмочная группа из Берлина оказалась сюрпризом — среди операторов был Марк, её университетский сокурсник, теперь бородатый хипстер с татуировкой камеры на запястье.
— Слышал, ты вольная птица теперь! — он обнял её, пахну древесным одеколоном. — Когда откроешь свой магазин?
Они снимали три дня. Анета лепила вазу под рассказы пана Властимила о матери; Ондржей переводил истории стариков из кафе «У трёх петухов»; даже пан Новак сыграл эпизодическую роль — продавца открыток в 1968 году.
В последний вечер, сидя в мастерской Анеты, Тата получила подарок — ящик с 12 фарфоровыми медальонами.
— Это «Душа Богемии», — сказал пан Властимил. — Каждый символ — глава из нашей истории. Теперь они ваши.
В самолёте домой Тата перебирала медальоны. В кармане лежало письмо от Анеты: «Иногда дом — это не место, а люди, которые становятся твоими красками». Рядом дремала девочка с рисунком дракона, держащего чашку.
— Это Чехия? — спросила Тата.
— Нет, это мой папа, когда пьёт кофе! — засмеялась девочка.
В Берлине её ждал Клаус с обожжённым штруделем («Эксперимент с карамелью!») и новостью:
— Нашёл помещение на Кройцберге. Подвал — как твой чешский лабиринт.
А вечером, разбирая чемодан, Тата обнаружила в кармане пальто фарфоровую сову — вторую из пары. На крыле мелким почерком Анеты было выведено: «Когда найдёшь дом для всех историй — вернись. Здесь всегда будет твой источник».
Она повесила сову рядом с медальоном, чувствуя, как пазлы жизни начинают складываться в узор, где Карловы Вары, Берлин и Абу-Даби стали бусинами на одной нити. Оставалось лишь найти нить покрепче.
…
Пару дней спустя дождь стучал по крыше берлинского семейного кафе Вандербильд, где Тата и Клаус сидели у окна, за столиком, украшенным крошечной вазой с незабудками. Клаус, в своей неизменной клетчатой рубашке, аккуратно помешивал ложкой капучино, оставляя на пенке спиральные узоры.
— Знаешь, я подумал... — он кашлянул, поправляя очки. — У тебя же скоро день рождения. Может, сходим в тот новый музей оптических иллюзий? Говорят, там есть комната, где...
— Клаус, — Тата мягко перебила его, положив ладонь на его руку.
Он замер, словно ребёнок.
— Ты умеешь делать даже пролитый кофе милым. Но... — она посмотрела в окно, где по мокрому тротуару пробегала пара под зонтом-сердечком, — я не хочу, чтобы ты тратил своё время на надежды, которые...
— Которые не сбудутся? — он закончил за нее, улыбнувшись с грустинкой. — Тата, я не слепой. Ты смотришь на меня как на брата Хелены, а не...
— Не говори так, — она сжала его пальцы. — Ты... ты как тот плед, который всегда греет, но...
— Но ты мечтаешь о плаще авантюриста, — он кивнул, зачем-то доставая из кармана пакетик собачьего печенья. — Это для Кариеса.
Они замолчали, слушая, как джазовая мелодия сливается с шумом дождя. Клаус первым нарушил тишину:
— Знаешь, почему я стал стоматологом? Папа говорил: «Семья должна держаться вместе». Но иногда... — он разломил печенье пополам, — мне снится, что я в питомнике, а вокруг щенята виляют хвостами, и нет ни одного зуба, который нужно лечить.
— Почему бы не...
— Поменять всё? — он покачал головой. — Я как те фарфоровые чашки из «твоего магазина» — красивые, но боюсь разбиться, если прыгнуть с полки.
Тата хотела возразить, но он поднял руку:
— Не надо. Я рад, что ты есть. Даже если наша история... — он махнул печеньем, как дирижёрской палочкой, — останется главою про дружбу.
Когда они вышли на улицу, Клаус неожиданно расстегнул зонт с принтом такс и галантно подал ей руку:
— Мадемуазель, разрешите сопроводить вас до трамвая? Вдруг Кариес подкрадётся ?
Они шли под смешной зонтик, смеясь над всем подряд, и Тата вдруг поняла: некоторые люди приходят не для любви, а чтобы напомнить — мир полон доброты, которая не требует взаимности.
Завтра будет новый день, новые истории. А сегодня... сегодня стоило просто поблагодарить судьбу за Клаусов в клетчатых рубашках.
Питер Вандербильд
Город, который Тата знала с детства, теперь казался ей немного другим — или, может быть, это она изменилась. Париж, Карловы Вары и даже Абу Даби оставили в её душе след, который невозможно было стереть. Она была вдохновлённой, с новыми идеями и мечтами, которые теперь казались ей такими близкими. Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.