- «Клетка для волос» — парикмахерское кресло, оплетённое проволокой, с зеркалами, искажающими лица.
- «Руки матери» — гигантские часы, где вместо цифр — детские фотографии, а стрелки заменены на скульптуры рук, сжимающих поварёшки, пледы, ноутбуки.
- «Тихий бунт» — стена из 1000 помад, на которых посетители могли оставить сообщения для тех, кто когда-то их критиковал.
Но главным экспонатом была работа Амалии: «Нить Ариадны» — лабиринт из зеркальных панелей, где в центре стоял манекен в свадебном платье, сшитом из страниц женских дневников XIX века. Чтобы дойти до него, нужно было разбивать зеркала молотком, лежащим у входа.
«Это метафора поиска себя под грузом ожиданий», — объясняла Амалия на презентации, но в глубине души думала о Тате — о том, как они когда-то мечтали изменить мир вместе.
Последнее сообщение перед свадьбой:
Тата, 14 мая, 22:30:
«Завтра в 11:00. Если вдруг передумаешь — дверь открыта. И... спасибо за книгу.»
Амалия прислала редкое издание «Алисы в Стране чудес» с иллюстрациями Дали. На форзаце было написано: «Для тех, кто не боится падать в кроличьи норы. С любовью, А.».
Свадьба Таты и Питера состоялась в мае, когда берлинские сакуры, словно невесты в розовых фатах, осыпали лепестками старинную кирпичную церковь в Шпандау. Тата шла к алтарю в платье собственного сочинения. Питер, в смокинге ждал её, сжимая в кармане монетку с пробитым отверстием — та самая, что утонула в Шпрее в их первую ночь; о спасении монетки наша история умалчивает.
— Ты похожа на вихрь, заключённый в шёлк, — прошептал он, надевая кольцо ей на палец.
Гости — семья Штерн, коллеги-гонщики с жёнами в платьях, напоминающих раскрашенные болиды, даже Клаус с букетом — смеялись, когда священник объявил: «Можете поцеловать невесту… », а Тата видимо перенервничав, начала смеяться все громче и громче, «заражая» своим смехом всех вокруг, даже священник в какой-то момент не устоял и сорвался на несколько смешков.
Их жизнь после свадьбы напоминала трек с крутыми виражами. Питер, обычно мчавшийся на 300 км/ч, учился замедлять время: утренние чаепития на кухне, где Тата читала вслух стихи, а он пил свой любимый липовый чай с панкейками.
Анна и Ханс родились в грозу, когда гром гремел, как рёв трибун на Гран-при. Тата, держа на руках два крошечных свёртка, смеялась сквозь слёзы:
— Они как близнецы-пилоты — один толкается, другой спит!
Питер, впервые взявший сына на руки, замер, словно боялся сломать хрупкий механизм..
Первые месяцы были хаосом из подгузников, бутылочек и бессонных ночей. Тата превратила гостиную в штаб: на полках вместо книг — стерилизаторы, на рояле Марго Вандербильд (прилетевшей из Парижа на крыльях бабьей любви) — пелёнки с принтом гоночных трасс. Питер, пропустив несколько гонок, удивлял жену завтраками в постель, где омлеты были похожи на смайлики, а кофе украшали пенкой в форме сердца.
— Ты же знаешь, я не умею готовить, — оправдывался он, когда Тата показывала на пригоревший тост. — Это кулинарный дрифт!
По выходным они устраивали «гонки» в парке: Питер катил коляску, изображая рёв мотора, а близнецы визжали от восторга. Анна, унаследовав дедовскую страсть к механизмам, разбирала пульты от телевизоров, а Ханс, с глазами матери, часами «читал» книжки с картинками, лепеча на тарабарском.
— Это будущий инженер и литератор, — шутил Питер, чиня сломанную машинку дочери отвёрткой, засунутой в букет тюльпанов.
Три года пролетели, как спринтерский заезд. В доме Вандербильдов появилась комната-трансформер: одна стена — магнитная доска с детскими рисунками гоночных трасс, другая — полки с книгами от Грина до Брэдбери. По вечерам Тата, укачивая детей, напевала колыбельные на мотив «Полёта шмеля», а Питер, надев наушники, проектировал новую модель болида, украдкой поглядывая на спящие комочки в кроватках.
К пяти годам Анна и Ханс стали неиссякаемым источником чудес. Дочь, смастерившая «машину» из картонной коробки, заявила: «Пап, я обгоню тебя на прямой!». Сын, коллекционирующий камешки в форме букв, складывал из них слова: «Мама, книга, скорость».
Тата, хоть и растворилась в материнстве, не забывала о мечте. В шкафу ждала папка с эскизами магазина, а на полке — медальон Ирмы, теперь служивший пресс-папье для детских рисунков. Иногда, укладывая детей, она шептала им истории о волшебном месте, где каждая игрушка — приключение.