— Это как наш дом? — спрашивал Ханс, засыпая с плюшевым волком под мышкой.
— Да, — улыбалась Тата. — Только больше.
Питер, вернувшись с Гран-при Японии, привёз детям катану из фольги и блокнот для Таты с обложкой из шёлка гоночного флага.
— Когда-нибудь мы откроем его вместе, — пообещал он, целуя её в макушку, пока дети возводили замок из подушек.
Их жизнь не была идеальной. Были ссоры из-за невыспавшихся ночей, тревога, когда Питер мчался на трассе, моменты, когда Тата чувствовала, что теряет себя. Но в тишине, когда близнецы засыпали, а за окном шелестели берлинские клёны, они танцевали медленный вальс под пластинку Марго — два бывших одиночки, нашедшие друг друга на краю скорости.
…
Амалия Смарт всегда носила свою силу как доспехи. Её уверенность, отточенная годами в мире мужского доминирования в арт-индустрии, была легендой. Коллеги шептались, что она может заставить галеристов трепетать одним взглядом, а спонсоров — выписывать чеки под аккорды её сарказма. Но за этим фасадом скрывалась женщина, которая годами бежала от самой себя.
Причина первая: Невозможность быть уязвимой.
Когда Тата отправила приглашение, Амалия стояла в нью-йоркской мастерской, разглядывая черновик письма к гинекологу. «Бесплодие неясного генеза» — диагноз, который она получила за месяц до этого, — жёг её изнутри, как кислотой. Она представляла, как Тата, сияющая в свадебном платье, окружённая цветами и детским смехом, станет живым укором её несостоятельности.
«Ты же знаешь, я не из тех, кто нянчится с младенцами», — сказала она как-то Тате в Абу-Даби, когда та умилялась над ребёнком в кафе. Тогда это была маска равнодушия. Теперь — горькая правда.
Каждый раз, открывая социальную сеть, Амалия видела фотографии близнецов: Анна с бантиками в цветах гоночного флага, Ханс с книжкой в руках. Она заставляла себя лайкать их, пока пальцы не немели от напряжения. «Материнство — это не единственный способ оставить след в мире», — повторяла она, глядя на свои инсталляции, но пустота внизу живота напоминала: её искусство не сможет заменить шепот «мама» перед сном.
Причина вторая: Брак-мираж.
Александр, её муж, давно стал тенью. Их брак, начавшийся как роман двух бунтарей-студентов, превратился в договор о взаимном ненападении. Он исчезал в командировках, она — в проектах. Когда на презентации «Сломанных отражений» журналист спросил: «Ваша работа одиночества связана с личным опытом?», Амалия рассмеялась:
«Одиночество — это роскошь, которую не каждый может себе позволить».
Но той ночью, в берлинском отеле, она разбила зеркало ванной расчёской, увидев в нём своё отражение: женщину с идеальным макияжем и трещиной в душе.
Почему она не пришла на свадьбу:
15 мая, за час до церемонии, Амалия стояла у окна номера с видом на Шпрее. На столе лежало платье — чёрное, с вырезом до поясницы, её «доспехи» для вернисажа. В руке она сжимала карту с отметкой церкви.
«Она будет окружена семьёй, а я... я буду чужим призраком среди их счастья», — думала она, представляя, как Тата протягивает ей букет. Страх оказаться лишней, акцентом в чужой гармонии, пересилил всё.
Вместо свадьбы она поехала в галерею, где часами переставляла помады в инсталляции «Тихий бунт», пока кончики пальцев не окрасились в «Бунтарский алый». На одной из них она вывела: «Прости», но стёрла, заменив на: «Свобода стоит того».
…
Когда ответ Амалии на приглашение остался сухим, Тата поняла: это не просто «не смогу». Это — «не хочу». Она помнила, как Амалия, узнав о смерти любимой кошки, три дня делала вид, что занята, пока Тата не ворвалась к ней с чизкейком и криком: «Друзья не обязаны быть сильными всегда!»
Теперь же, получив лаконичное «рада за тебя», она подумала: «Может, я стала частью того мира, от которого мы с ней бежали?»
...
Тата стояла на кухне, разглядывая медальон-книжку при свете ночника. Дети спали, Питер улетел на тесты в Монако, а тишина дома звенела, как опустевшая трасса после гонки. Она провела пальцем по загадочному отверстию, куда бабушка Ирма велела вставить жемчужину. Внезапно пробежала мысль:
— Не место, а состояние...
Она вспомнила слова бабушки: «Там, где соединяются прошлое и настоящее». А что, если «жемчужина» — не предмет, а момент? Тот самый, когда, потеряв одно, обретаешь другое.
Гонка в Монако: Гул моторов и тишина души
Питер стоял у перил яхты, залитой солнечным светом, и указывал на извилистую трассу, вьющуюся вдоль порта Монте-Карло.
— Видишь тот поворот перед тоннелем? — крикнул он, перекрывая рёв моторов. — Там я обошёл трёх соперников в прошлом году!