Тата кивнула, прижимая к груди соломенную шляпу, которую ветер норовил сорвать. Они были в Монако на Гран-при — самом гламурном этапе Формулы-1. Яхты, сверкающие как драгоценности, толпы фанатов в красно-чёрных кепках, запах жареных креветок и дорогих духов… Всё это кружило голову, но где-то глубоко внутри Тата чувствовала себя чужой.
Она огляделась: за стеклянными бортами яхты мелькали лица — улыбки, бриллиантовые серьги, мужчины в белых костюмах, обсуждающие ставки. Питер, в своей огненно-красной куртке команды, сливался с этой картинкой, как рыба в воде. А она? Она ловила себя на том, что считала трещинки в лаковом покрытии столика — крошечный изъян в идеальном мире.
— Ты в порядке? — Питер обнял её за талию, и его пальцы, грубоватые от работы с механизмами, нежно коснулись кожи.
— Просто… непривычно, — улыбнулась Тата, пряча тоску.
Питер не слышал. Его уже тянуло к трибуне, где механики готовили болид к квалификации.
— Подожди меня здесь? — Он поцеловал её в лоб и скрылся в толпе.
Тата осталась одна, опершись на перила. Внизу, у причала, волны бились о камни, разбрызгивая солёные брызги. Она закрыла глаза, вдыхая воздух, смешанный с запахом моря и бензина. Гул моторов напоминал ей что-то древнее — рёв зверя, готового к прыжку.
«Как же я здесь оказалась?» — подумала она.
Трасса оживала. Болиды выстроились на стартовой прямой, их рёв сливался в единый гул, от которого дрожали стёкла яхт. Тата смотрела, как машины рванули вперёд, оставляя за собой дымный след. Питер был где-то там, за рулём, его лицо скрыто шлемом.
Она пыталась разделить его страсть, но вместо восторга чувствовала лишь тревогу. Каждый вираж, каждый обгон — её сердце сжималось. Она представляла, как металл скрежещет о барьер, как огонь вырывается из-под капота…
— Мама, смотри! — Анна потянула её за руку, указывая на экран, где Питер лидировал.
Двойняшки, Анна и Ханс, были здесь же — их привезла няня. Дети, в мини-версиях гоночных комбинезонов, прыгали от восторга.
— Папа самый быстрый! — кричал Ханс, размахивая игрушечным болидом.
Тата улыбалась, гладя их по головам, но внутри что-то ныло. Она вспоминала, как Питер впервые привёл их на трассу. Тогда Анна, испугавшись рёва моторов, спряталась за мамину спину, а теперь… Теперь они были частью этого мира. А она?
Она смотрела на детей и думала: «Их детство пахнет бензином. А моё пахло яблочными пирогами и старыми книгами».
Во время перерыва Тата ускользнула в тихий уголок порта. Там, за стеной из пальм, она нашла скамейку с видом на залив. Солнце садилось, окрашивая воду в медные оттенки.
— Красиво, правда? — мужской голос заставил её вздрогнуть.
Рядом стоял пожилой человек в бежевом костюме. Его лицо было изрезано морщинами, как карта дальних дорог.
— Да… — ответила Тата осторожно.
— Первый раз на гонках? — Он сел, не дожидаясь приглашения, и достал потёртый блокнот.
— Нет, но… чувствую себя новичком.
— Это потому, что вы здесь не ради скорости, — улыбнулся он, и глаза его блеснули. — Вы ищете тишину.
Тата удивилась. Незнакомец представился Жаном Леруа, бывшим гонщиком, а ныне — писателем. Каким-то знакомым показалось это «Жан Леруа», но вспомнить у Таты не получилось.
— Я описываю гонки, — сказал он, листая блокнот с набросками. — Но не технику, а людей. Страхи, победы, слёзы… Всё, что скрыто за шлемами.
— Зачем? — спросила Тата.
— Чтобы сохранить моменты. Гонки — как жизнь: промелькнёт — и исчезнет. А слова остаются.
Его фраза задела что-то в её душе.
Вечером, когда гонка закончилась победой Питера, Тата стояла на палубе яхты, наблюдая, как город зажигает огни. Дети спали в каюте, Питер праздновал с командой, а её мысли возвращались к разговору с Жаном.
Она достала медальон-книжку, подарок бабушки. Лунный свет скользнул по загадочной гравировке.
Сохранить моменты…
И вдруг её осенило.
Она представила, как пишет — не отчёты для работы, не списки дел, а истории. О себе, о Питере, о детях. О бабушке Ирме, чьи пироги пахли детством. О магазине подарков, который всё ещё ждал своего часа. О снах, где жемчужина искала свой путь…
— Ты где? — Питер обнял её, пахнущий шампанским и победой.
— Просто думаю… — она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт её мыслям.
— О чём?
— О том, что хочу написать книгу.
Он рассмеялся, добродушно, не понимая серьёзности её слов:
— Книгу? О гонках?
— Нет. О жизни.
Питер поцеловал её в макушку, не вникая. Но Тата уже чувствовала — это начало.
…
Самолёт в Берлин взлетел под утро. Дети спали, прижавшись к ней, а Питер листал отчёты о гонке. Тата смотрела в иллюминатор, где облака плыли, как страницы ненаписанной книги.