— «Срочно! Последний рождественский ангел!» — кричал мужчина в плаще, похожий на беглого актёра из мюзикла.
Но главной традицией семьи Штерн был поход за Christstollen (традиционный немецкий рождественский кекс) в кондитерскую «Ханзеплац». Здесь, среди витрин с марципановыми замками, Тата впервые услышала историю о «подвешенном кофе». Она забежала согреться после часового стояния в очереди за штолленом.
— Ein Kaffee, bitte, — попросила она, сдувая снежинку с носа.
— А может, два? — барменша, женщина с седыми косами и глазами цвета эспрессо, улыбнулась. — Кто-то оставил подвешенный.
Оказалось, традиция проста: заплатив за два кофе, вы пьёте один, а второй «висит» для того, кто не может себе позволить. Тата наблюдала, как студент в потрёпанной куртке взял «висячий» капучино, и сердце ёкнуло: а что, если так же с книгами?
— Мама, смотри! — Анна-младшая тыкала пальцем в витрину, где среди кренделей лежала открытка: «Возьми, если нужно. Оставь, если можешь».
В тот вечер Тата достала свой дневник — потрёпанную тетрадь с набросками магазина. На странице, помеченной «Идеи», появилась запись:
«Подвешенные книги. Как кофе, только лучше. Кто-то оставляет любимую историю, кто-то берёт. Все становятся волшебниками».
Этот дневник был её тайным убежищем. Здесь жили:
— Эскизы витрин (ёлка из книжных страниц, гирлянды из перьев).
— Списки «Обязательно для магазина»: «Диван, где можно плакать над «Анной Карениной», «Полка для книг-путешественниц».
— Зарисовки клиентов: «Дама в зелёном шарфе — купит что-то для внука в Париже», «Мужчина с тростью — ищет «Степного волка», но стесняется спросить».
Однажды Ханс нашёл дневник:
— Мама, а это твой магазин? — он тыкал в рисунок с витриной в виде раскрытой книги.
— Может быть, когда-нибудь, — Тата прижала сына к себе, вдыхая запах детского шампуня и марципана.
— Тогда я буду продавать камни! — заявил он серьёзно. — С секретными посланиями внутри.
24 декабря квартира Штерн превращалась в штаб-квартиру праздника. По традиции, заведённой ещё бабушкой Ирмой:
1. «Охота на эльфа» — дети искали спрятанного плюшевого гнома, который «воровал» сладости. В этом году он сидел в микроволновке, облепленный зефиром.
2. «Ужин пяти культур» — на столе стояли немецкий картофельный салат, турецкий Pilav (традиционное турецкое блюдо, обычно состоящее из риса с курицей, луком и арахисом, завёрнутого в тонкий слой теста и посыпанного миндалем), японские Mochi (традиционный японский десерт, который выглядит как маленький шарик из сладкого теста с начинкой внутри), шведские Pepparkakor (традиционное тонкое, хрустящее имбирное печенье) и бутылка французского сидра «для ангелов».
3. «Письма в будущее» — каждый писал послание себе на следующий год. Тата запечатала своё в конверт с надписью: «Открыть, когда магазин станет реальностью».
Перед сном Анна-старшая рассказывала историю о фрау Холле — германской повелительнице снега, героини сказки братьев Гримм о волшебнице из колодца, вознаграждающей трудолюбивую девушку и наказывающей нерадивую.
— А она дарит книги хорошим детям? — спросила Анна-младшая, засыпая.
— Нет, — Мартин подмигнул Тате. — Но, может, стоит начать?
Когда все уснули, Тата вышла на балкон. Напротив, в пустующем помещении с витриной, горел одинокий фонарь — тот самый, что она приметила еще год назад. В руках она сжимала дневник, где между рецептов штоллена и детскими каракулями жила мечта.
— Скоро, — прошептала она снежинке, кружившейся в свете фонаря. Где-то внизу пробежал кот Фридрих, неся в зубах кусок рождественского кекса. Даже он, казалось, верил, что чудеса случаются — особенно под Рождество, в Берлине, где каждый фонарь может стать путеводной звездой.
Осколки скорости
Весна в Берлин пришла с опозданием, словно нерешительный гость, заглянувший на порог лишь затем, чтобы оставить следы слякоти на паркете. Дождь, смешанный с мокрым снегом, стучал в окна квартиры Вандербильдов, где воздух пропитался запахом лекарств и тишиной, тяжёлой, как свинцовые тучи за стеклом.
Питер сидел в кресле у окна, уставившись на капли, сползавшие по стеклу. Его правая нога, закованная в гипс от бедра до щиколотки, лежала на пуфике — белом, купленном Татой специально, чтобы «не портить эстетику». Он ненавидел этот пуфик. Ненавидел его вычурные золотые ножки, напоминавшие ему спицы разбитого колеса. Ненавидел, как солнечный блик скользил по гипсу, подсвечивая медицинские пометки: «Не нагружать до 15.05».