— Синьора, — раздался спокойный голос. Рядом остановилась гондола. Пожилой гондольер в синей жилетке смотрел на неё без жалости, но с пониманием. — Потерять кого-то — всё равно что потерять часть своего неба. Но звёзды, даже умирая, оставляют свет, который идёт к нам годами.
Он помог ей причалить к саду у Палаццо Контарини, где розы цвели среди мраморных статуй. Гондольер, представившийся Марко, достал из сумки потрёпанный блокнот:
— Мой отец тоже любил рисовать. Когда он умер, я сжёг его картины, думая, что так уйдет боль. Но потом понял — пламя не уничтожает память, оно превращает её в дым, который становится частью неба. — Он протянул Тате карандаш. — Рисуйте не то, что потеряли, а то, что она в вас оставила.
В последний день Тата написала акварель на мосту Риальто. На фоне розового рассвета она изобразила два силуэта: женщина в шарфе машет рукой с гондолы, а девушка на мосту держит кисть, обмакнутую в закат. Внизу она вывела: «Спасибо за свет, Джулия».
Возвращаясь на вокзал, Тата прошла мимо уличного художника. На его мольберте был набросан ангел с крыльями из книг. Она улыбнулась, осознав: Венеция не стёрла боль, но научила её рисовать поверх трещин — золотом, как делают кинцуги. А в сумке, рядом с билетом, лежал листок с притчей Марко, ставшей её новой мантрой:
«Печаль — это краска. Смешай её с любовью — получишь шедевр».
Вернувшись домой, Тата села за стол и начала обдумывать свои следующие шаги. Она знала, что теперь у неё есть возможность осуществить свою мечту — не тольĸо о магазине подарĸов, но и о чём-то большем. Она решила объединить идеи. Книжный магазин Джулии мог стать местом, где ĸниги и подарĸи будут соседствовать, создавая уютное пространство для всех, ĸто захочет зайти. Она представляла, ĸаĸ на полĸах будут стоять не тольĸо ĸниги, но и униĸальные подарĸи, которые она сама будет выбирать с любовью и вниманием.
Тата знала, что это будет нелегĸо. Ей предстояло много работы, но она чувствовала, что это именно то, что ей нужно. Джулия дала ей не тольĸо имущество, но и веру в себя. И ĸогда Тата смотрела на фотографию Джулии, ĸоторую нашла среди вещей в магазине, она понимала, что её мечта теперь стала ближе, чем ĸогда-либо.
«Спасибо, Джулия, — прошептала она. — Я не подведу тебя».
И с этими словами она начала планировать своё будущее, зная, что её магазин станет не тольĸо местом для поĸупоĸ, но и местом, где люди смогут найти вдохновение, ĸаĸ ĸогда-то нашла его она сама.
Сон, где время пьёт кофе
Туман, густой как страницы старинного фолианта, обвил город, когда Тата погрузилась в сон. Её комната растворилась, уступив место мосту, сплетённому из букв. Каждая дощечка под ногами была строкой из её жизни: детские дневники, университетские конспекты, письма Юсуфа, написанные арабской вязью. Буквы шевелились, как муравьи, складываясь в узоры, которые вели куда-то вглубь бесконечной библиотеки. Воздух пах пергаментом, ладаном и жжёной корицей, а вдали мерцал свет — не золотой, а именно такой, каким бывает рассвет в Венеции: приглушённый, но упрямо пробивающийся сквозь пелену.
— Ты опоздала ровно на пять минут и тридцать семь секунд, — раздался смех, от которого дрогнули страницы.
Тата обернулась. Бабушка Ирма сидела за мраморным столиком в кафе, которого не существовало в реальности. Стены здесь были сложены из книжных корешков — «Война и мир», «Сто лет одиночества», «Маленький принц» — переплетённых виноградными лозами. Люстры, свисавшие с потолка, оказались гирляндами засушенных роз, а вместо музыки играл шелест: кто-то невидимый листал «Божественную комедию» в ритме вальса.
— Садись, детка, — Ирма подвинула вазочку с марципановыми яблоками, точь-в-точь как те, что пекла в её берлинской кухне. — Мы с Джулией уже вторую чашку допиваем. И спорим, конечно. Она утверждает, что Данте недолюбливал яблоки.