Дом родителей Таты встретил их запахом корицы и воска для паркета. Бимбо, золотистый ретривер с седыми бровями, встретил у порога, тычась носом в ладонь Арака — словно проверял, достоин ли чужак войти в святилище детства Таты.
— Он бабушкин рецепт чувствует, — рассмеялась Тата, снимая шарф и вдыхая воздух, пропитанный воспоминаниями. Стены, обитые дубовыми панелями, хранили следы её роста — зарубки с датами, сделанные рукой Мартина. На этажерке пылилась коллекция ракушек с Майорки, а над диваном висел портрет Ирмы — всё как в тот день, когда Тата уезжала в университет.
Мартин вышел из кабинета, вытирая руки о масляную тряпку. Его взгляд, обычно ироничный, смягчился при виде дочери:
— Твоя комната ждёт. Даже плюшевый волк на месте.
За ужином, заляпанным соусом от штруделя, Бимбо устроился под столом, положив морду на ботинки Арака. Анна, мать Таты, незаметно смахивала слезу, наблюдая, как индийские жесты гостя — круговые движения ложкой, лёгкий наклон головы при разговоре — вплетаются в берлинскую размеренность.
Мартин щёлкнул замком витрины с моделями паровозов, достав две рюмки и бутылку шнапса ХХХХ года — ту самую, что берег для «особого случая».
— Выпьем за ностальгию? — Он налил, щурясь на этикетку.
Арак провёл пальцем по шраму на столе — следу от детской попытки Таты вырезать «магазин» перочинным ножом.
— Господин Штерн, я... — он поправил воротник, чувствуя, как слова путаются на языке. — В наше время это кажется архаичным, но...
— Руки просишь? — Мартин хмыкнул, разглядывая гравюру с паровозом на стене. — Думаешь, я не видел, как ты на неё смотришь?
Арак кивнул, сжимая рюмку. Спирт обжёг горло, смешавшись со вкусом волнения.
— Она... — Мартин вдруг встал, доставая с верхней полки альбом. На потрёпанной странице пятилетняя Тата сидела за столом, уставленным кастрюлями и расчёсками. «Мой первый магазин. Все товары по 2 марки!» — гласила подпись. — Она всегда умела находить волшебство в обычном.
Потрёпанный конверт выскользнул из альбома. Мартин развернул письмо семилетней Таты Деду Морозу: «Пришли папе новые гаечные ключи. А то он грустит, когда думает, что я не вижу».
— После развода ... — Арак запнулся, подбирая слова.
— Перестала верить, что чудеса случаются с взрослыми, — Мартин допил шнапс, щёлкая механическим карандашом. — Если сможешь вернуть ей это — моё благословение не нужно. Оно у вас уже есть.
…
Арак с Татой шли вдоль Ландверканала, где фонари дробили свет на тысячи осколков в чёрной воде. Бимбо тащил поводок к каждой скамейке, нюхая следы невидимых котов. Тата прижалась к Араку, пряча руки в его карманах.
Из кафе на Шлезише-штрассе донеслось тихое танго. Старик в клетчатом пальто выводил мелодию на аккордеоне, а пара туристов кружилась под мостом, не замечая дождя.
— Знаешь, почему берлинские улицы кажутся одинокими? — Арак остановился, поправляя шарф на Тате. — Они хранят столько историй, что им не нужно суетиться.
Когда они вернулись с прогулки Анна спала в кресле с вышивкой, На холодильнике красовалась записка Мартина: «Завтрак в 7:00. Бимбо требует яичницу».
В комнате Таты, где фонарь с улицы рисовал на стене узор из веток, Арак нашёл коробку с детскими «сокровищами» — пуговицей от пальто Ирмы, билетом в зоопарк, стекляшкой с надписью «счастье» на хинди.
— Ты начала собирать это ещё до меня, — он рассмеялся, держа синий мраморный шарик.
— Может, судьба тренировалась? — Тата прижала ракушку к его уху. — Слышишь? Это море шепчет спасибо. За то, что дождались.
За окном где-то хлопнула дверь ночного магазина, завыла сирена скорой, замерла на красном светофоре велосипедистка с букетом в корзинке.
Берлин дышал, как живой организм — шрамы войны под штукатуркой, ритмы техно в подворотнях, запах дёгтя и свежей выпечки. Им не нужно было говорить о будущем. Оно уже наступило — в тихом скрипе двери детской, в храпе Бимбо на ковре, в обещании, которое не требовало слов.