Глава 4. Ориентировка на преступника
Кабинет криминалистики пропах графитом и порошком для дактилоскопии. Единственная лампа над столом отбрасывала резкие тени на пожелтевшие стены. Алина вошла за Рязановым, сердце всё ещё колотилось от его прикосновения у входа. Дверь закрылась с тихим щелчком — теперь они вдвоём.
Рязанов бросил её папки на стол и сел сбоку от неё за узким рабочим столом. Его массивная фигура заполнила тесное пространство. Шрам на щеке казался глубже в полумраке, татуировка проглядывала из-под засученного рукава. Их локти почти соприкасались — стол был слишком мал для двоих.
— Свидетель описал грабителя: низкий лоб, редкие светлые волосы, квадратная челюсть, нос с горбинкой. Нарисуй, татарка. Сергеевна говорит, ты отлично рисуешь.
Алина кивнула, доставая карандаш и лист бумаги. Руки слегка дрожали — не от страха перед Серовым, а от его близости. Она чувствовала жар его тела рядом, слышала ровное дыхание. Каждый вдох Рязанова отдавался в её груди.
Пока карандаш скользил по бумаге, она краем глаза ловила его взгляд. Он не отрываясь смотрел — не на рисунок, а на её губы, шею, пальцы с карандашом. Когда она потянулась за ластиком, блузка натянулась на груди. Его кулак сжался на столе. Алина услышала, как он сглотнул.
— Покажи, что рисуешь, — хрипло сказал Рязанов, поворачиваясь к ней всем телом.
Он подался ближе, их локти соприкоснулись. Электричество ударило снова — сильнее, чем у входа. Алина замерла, карандаш завис над бумагой. Его дыхание обожгло ухо, запах табака и мужского пота заполнил лёгкие. Под столом их колени соприкоснулись — его твёрдое, горячее, не отодвинулось.
— Нос с горбинкой… вот так, — выдавила она, стараясь сосредоточиться. Голос предательски дрогнул.
Рязанов протянул руку. Его пальцы легли поверх её руки с карандашом — будто направляя, но задержались дольше. Кожа горела под его касанием. Он наклонился к ней, губы почти касались её виска.
— Хорошо рисуешь, — прошептал он.
Алина повернула голову — их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его глаза потемнели, зрачки расширились. Она видела, как напряглись его челюсти, как проступили жилы на шее. Он боролся. Её соски затвердели под блузкой, дыхание сбилось. Их колени под столом прижались плотнее.
— Я… справлюсь, — выдохнула она, но голос прозвучал как мольба.
Рязанов медленно убрал руку, но взгляд не отпустил. Его пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели.
— Знаю, что справишься. Потому и выбрал тебя. Закончи рисунок.
Он чуть отстранился, но напряжение не ушло. Воздух в кабинете сгустился, пропитанный невысказанным. Алина дорисовала грабителя дрожащей рукой, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, голодный, волчий. Рязанов взял лист, разглядел — уголок рта дрогнул в одобрении.
— Этот портрет поможет сузить круг подозреваемых. Иди, татарка. Серов сегодня не дождётся.
Алина поднялась, накинула пальто. Рязанов придержал дверь, пальцы задержались на её плече. Жар его ладони прошёлся по спине. Она вышла в холодную ночь.
Рязанов вернулся в кабинет и подошёл к мутному окну. Сквозь иней на окне он смотрел, как её силуэт растворяется в темноте. Руки в карманах сжались. “Как я сдержался? — думал он, голос в голове стал тише, почти нежным. — Её глаза… эта татарская дерзость, смешанная со страхом. Почему она меня так манит? Не трогать её. Ни Серову. Ни мне самому”.
Глава 5. Волк в овечьей шкуре
После длинных выходных, пропитанных тревожными мыслями и холодным ноябрьским ветром, наконец-то наступило дежурство Алины. У неё было достаточно времени, чтобы глубоко задуматься обо всём происходящем вокруг, поворошить в душе страхи и надежды. Рано или поздно, понимала она, никакие уловки и отговорки не спасут её от неизбежного — придётся оказаться с Серовым наедине, лицом к лицу с этим тяжёлым, давящим “долгом”, который он так нагло повесил на её плечи, и оплатить его по его мерзким правилам, без всяких компромиссов и поблажек.
В ночь перед этим проклятым дежурством, когда луна тускло серебрила кроны голых деревьев за окном съёмной конуры, ей приснился сон — такой яркий, такой душный, что проснулась в поту, с бешено колотящимся сердцем. Алина раздетая догола, крепко привязанная к жёсткому деревянному стулу в кабинете Серова, где воздух всегда пропитан тяжёлым духом табака и мужского пота. На стене висело чучело оленьей головы с безжизненными стеклянными глазами, а напротив поблёскивал золотой меч в ножнах — символ его власти, его грубой, животной силы. Ей отчаянно хотелось закричать во весь голос, вырваться из этих пут, бежать куда глаза глядят, но тело не слушалось, парализовано ужасом и бессилием, словно в кошмарном оцепенении. И вот выходит он, Серов, с этой своей лохматой грудью, покрытой густыми чёрными волосами, в брюках от парадной формы, с фуражкой набекрень, и знакомый запах “Шипра” ударил в ноздри, как удар кнута, вызывая тошноту и ярость. Он медленно достаёт свой член, водит им по её дрожащим губам, хохочет низким, гулким смехом: “Пора отдавать долг, не тяни, сладкая”. Членом он вытирает слёзы, текущие по её щекам, размазывая их в липкую влагу, и Алина отворачивается из последних сил, пытается кричать, орёт беззвучно в пустоту, молится всем богам, чтобы проснуться поскорее… И вдруг эхом разносится в голове его голос, такой родной и спасительный: