— Не бойся, я рядом, держись.
Это Рязанов — он появляется из тени, сильными руками развязывает верёвки, осторожно берёт её на руки, как хрупкую вазу, нежно кладёт на массивный стол, покрытый стопками бумаг и папок. Его толчки начинаются мягко, бережно, словно он боится сломать её, каждое движение пропитано заботой и сдержанной страстью. Она просит его сильнее, умоляет разорвать эти цепи нежности, но он шепчет хриплым голосом прямо в ухо: “С тобой нельзя так грубо, ты слишком ценна”. Она молит его, извивается под ним в отчаянии, и сон резко обрывается трелью будильника, оставляя тело в огне неутолённого желания.
Утреннее совещание для СОГа проходило в душном кабинете, где воздух был густым от запаха кофе из термоса и сигаретного дыма, и вёл его Рязанов — Серова, к счастью, не было видно ни следа. Майор сегодня был в редком отличном расположении духа, шутил с подчинёнными, улыбка осветила его суровое лицо, смягчив даже тот уродующий шрам на щеке, который всегда делал его похожим на волка из старых фильмов. Таким — открытым, почти человечным — Алина видела его впервые за все эти недели, и не могла отвести глаз, разглядывала каждую черту: квадратный подбородок, твёрдый взгляд, эти плечи, способные защитить или раздавить. Зачем он всегда прятал эту улыбку под маской холодного профессионализма, зачем держал всех на расстоянии?
— Что уставилась так пристально, Фатхутдинова? Я же вопрос задал, не в облаках витаешь? — его голос прозвучал с лёгкой насмешкой, но без злобы.
— Эм… Простите, товарищ майор. Какой именно вопрос? — пробормотала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
В комнате раздался дружный смех СОГа — редкий момент сплочённости в этой волчьей стае.
— Оружие чищено? Проверил ли ты свой “Макаров”, как положено перед дежурством?
— Так точно, товарищ майор! Всё в порядке, готова к выезду! — выпалила она, краснея ещё сильнее, и опустила глаза.
Его взгляд впился в неё цепко, пронизывающе — будто он читал все её мысли о том сне, видел её обнажённой, уязвимой под этим взглядом, и Алина затаила дыхание, боясь даже шелохнуться, чтобы не выдать бурю внутри.
Выезд СОГ случился ближе к вечеру, когда сумерки уже сгустились над Москвой: вызов на убийство, срочный и мрачный. “УАЗик” мчал по скользким от сырости улицам, сирены выли пронзительно, мигалки рвали темноту, пугая прохожих, спешащих домой с работы — те шарахались в стороны, крестясь украдкой. Даже Алине стало не по себе от этого звука, он всегда был предвестником беды, как вой волчьей стаи перед охотой, и сердце сжалось в предчувствии.
На улице Достоевского уже скопилась толпа зевак, освещённая вспышками пожарных машин: сгорел ларек с овощами и фруктами. Воздух пропитался тяжёлым, тошнотворным запахом жареной человеческой плоти, смешанным с гарью и палёной резиной.
— Жаль парня, бедолага, выживал тут как мог, прямо в ларьке и жил, спал среди ящиков с луком и картошкой. Совсем недолго простоял, пару недель всего, — бормотали сочувствующие прохожие.
Поджог это был или просто проводка старая сгорела? Несоблюдение техники безопасности в этих самопальных точках? Пожарные уже огородили место жёлтой лентой, оттеснив любопытных, и Алина смогла подойти ближе, натянув перчатки и доставая фотоаппарат. Пожарный, закопчённый и усталый, указал примерное место возгорания у задней стенки: продавец, видимо, проснулся от дыма посреди ночи, в панике бросился тушить, пытаясь спасти товар и ларек, но вспыхнул сам, как факел, — скончался в больнице от ожогов, не приходя в сознание. Алина щёлкала кадры методично — улика здесь была тонкой, ускользающей, но работа криминалиста требует терпения и внимания к мелочам.