Она отошла чуть шире, чтобы охватить всю территорию в объектив, и взгляд упал на мусорные баки, расставленные рядышком с ларьком — пожар их чудом не тронул, они стояли целёхоньки, набитые отбросами. Криминалист не брезгует грязной работой: Алина закатала рукава, полезла копаться в вонючей куче, перебирая ошмётки гнилой еды, промокшие бычки сигарет, обрывки газет и пластиковые пакеты. Ничего ценного, пустая трата времени — пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое, волокнистое. Выудила кусочек синего фитиля — не шнурок от ботинка, не обрывок тряпки, а настоящий химический фитиль, ровный, пропитанный горючим. Трасология в лаборатории подтвердит состав, но интуиция кричала: поджог, чистой воды. Мысль кольнула остро, как игла: Серов поджог за неуплату дани?
Вернувшись в отдел, пропахший потом и “Примой”, Алина расстроилась донельзя: улов оказался скудным, всего-то этот фитиль, без волосков, отпечатков или ДНК. Сидела за столом, уставившись в протокол, как вдруг из дежурной части раздался окрик, эхом разнёсшийся по коридору:
— Фатхутдинова, немедленно в кабинет к Рязанову!
Она поднялась, сердце заколотилось чаще, и шагнула в его кабинет — там, за столом, вместо той лучезарной утренней улыбки читался только холод, ледяная отстранённость, взгляд стал колючим, как московский ноябрь.
— Товарищ майор, разрешите войти? — произнесла она по уставу, чётко и твёрдо.
Он молча кивнул, не отрываясь от бумаг.
— Где фитиль, изъятый с места преступления? — его голос был низким, гулким, устрашающим, как гром перед бурей.
— Уже отдала следователю, товарищ майор, всё зафиксировано в протоколе!
Рязанов медленно поднялся и шагнул ближе, нависая, как тень. Её снова притянуло к нему магнитом — ноги сами сделали шаг навстречу, воздух между ними накалился, пропитавшись электричеством.
— Алина, я… хотел сказать…
Но слова оборвались — неведомая сила рванула её вперёд, и она неожиданно для себя самой прильнула губами к его губам в яростном поцелуе, горячем, отчаянном. “Как животное”, — мелькнуло в голове у неё вихрем. Оторвалась резко, дыхание сбилось.
У Рязанова в голове вихрь: “Её губы — сладкий, манящий запретный плод, от которого не оторваться”. Не сдержавшись ни на миг, он прижал её к себе всем телом, страстно поднял на руки, как трофей. Алина обхватила его талию ногами, крепко, жадно, они закружились в этой позе по кабинету, словно в безумном танце, и он опустил её нежно на стол — точно как в том сне, столе, заваленном папками и протоколами. Жадно расстегнул блузку, пуговицы разлетелись в стороны с тихим треском, обнажив два спелых фрукта — грудь, идеально ложащуюся в его широкие ладони. Он стал целовать шею медленно, жадно, спускаясь к сладкой, бархатистой коже груди, впиваясь губами, языком, зубами — лёгкими, но настойчивыми укусами.
“Её запах… мускусный, с ноткой пота и возбуждения — без него больше не жить, сойду с ума”, — стучало в висках у Рязанова, заглушая все мысли о долге, о службе, о рисках.
Она запрокинула голову назад, отдаваясь этому жару, и вдруг открыв глаза, увидела на подоконнике, в пыльном свете лампы, клочок того фитиля — синего, похожего на тот, что из мусорки рядом с ларьком!
“Не может быть! Он?! Фитиль здесь — поджог его рук дело? В доле с Серовым?” — шок ударил, как ледяной душ, ярость прорвалась сквозь пелену страсти, острая, как нож. Она оттолкнула его резко, всем телом, села на столе, запахивая блузку дрожащими руками, голос сорвался в крик:
— Предатель… Фитиль твой! Ты в этом по уши — поджог таджикского ларька, дань Серова крышуешь! Доложу немедленно наверх — в прокуратуру, в министерство!
Рязанов замер на месте, как вкопанный, глаза волчьи сузились, кулаки сжаты до хруста костяшек, шрам на щеке побелел от напряжения.
— Татарка, послушай… это не то, что ты думаешь, дай объяснить…
Но она вырвалась из кабинета вихрем, сердце в пятках стучало, как молот, дверь хлопнула эхом по коридору: никому верить нельзя в этой пасти, где все волки в погонах. Москва оказалась глубже и грязнее Волги, полна теней и предательств — но с фитилём в руках можно ударить первой.
Глава 6. Криво пришитые пуговицы
Московская ночь за окном съёмной конуры на окраине Тверского района сочился холодным ноябрьским дождём, барабаня по ржавому подоконнику, пропитанному сыростью и запахом плесени. Алина сидела на краешке узкой кровати, всё ещё в той самой блузке — криво зашитой грубыми нитками в дежурке РУВД, где пуговицы болтались, как насмешка над её позором. Шесть часов допроса в серой прокурорской конуре на Петровке раскалили её мозг добела: жёсткий стул, лампа в глаза, два следователя за столом — один лысеющий с цепким взглядом, другой моложе, с папкой личного дела. «Фатхутдинова, что с рубашкой? Рязанов приставал или сама на него вешалась? В каких отношениях с Михаилом? Фитиль из мусорки выдумала, чтобы карьеру его подмочить?» — их голоса эхом отдавались в голове, тыкая в душу, как тупые ножи, выворачивая личное наизнанку. Она сидела молча сначала, сжимая кулаки под столом, потом выдавливала правду про поджог, про фитиль на подоконнике — но они ухмылялись, листали протоколы, качали головами: «Жалобы нет от майора. Дело закрыто. Иди домой, лейтенант, не позорься». Стыд жёг щёки, как раскалённое железо — блузка без пуговиц кричала громче слов, а воспоминание о поцелуе, о его руках на груди, вспыхивало предательским жаром, мешая дышать. «Как животное набросилась на начальника — и теперь вся Москва узнает», — крутилось в голове, слёзы жгли глаза, но она не дала им скатиться.