Глава 7. Одинокий волк
Москва, осень 2000-го. Тоска навалилась на Михаила Рязанова тяжёлым осенним туманом с Москвы-реки — сырым, липким, пропитанным гарью “Жигулей” и шашлычных мангалов. Тридцать пять лет в погонах, шрам на щеке — рваная белая полоса от пули в Чечне: чиркнула по коже у виска, чудом не разворотив череп, а боевые товарищи остались лежать в горах, в крови и грязи. Ни жены, чтобы ждала с горячим борщом и тихим “вернулся”, ни детей с их смехом у порога, ни старой дворняжки, виляющей хвостом в преданности. Дом на окраине Тверского — голые стены, продавленный диван, телек с антенной из вешалки, пачка “Примы” и бутылка “Столичной” по пятницам, чтоб унять пустоту в груди. Должность зама Серова выцвела, как старая форма: рутина с отчётами, мелкие взятки, подчинённые вроде Кунашира и тени Серова с его ларечной грязью. Михаил хотел женщины настоящей — чтоб стянула маску волка, прижалась теплом тела, шептала “не бойся, я рядом”, делила одиночество пополам.
Он потушил “Приму” о мокрый асфальт у входа в РУВД Тверского — окурок зашипел в луже, как воспоминание о войне. Толкнул тяжёлую дверь, пропитанную табаком “Ява”, мужским потом, кофе из термоса и вчерашним перегаром. В коридоре на выходе из отдела в него врезалась брюнетка — татарка из Казани, с охапкой папок в тонких руках. Личное дело и диплом выскользнули, шлёпнулись на потёртый линолеум с пятнами от кофе и блевоты. Оба потянулись за той же папкой — пальцы соприкоснулись: её кожа горячая, гладкая, с ароматом дешёвого мыла и свежести. Разряд прошёлся по венам Михаила, сердце сжалось сладкой болью, тепло разлилось до паха, волнуя кровь. Чёрная юбка-карандаш обнимала упругие бёдра, белая блузка намекала на полную грудь, тёмные волосы в строгий хвост, миндалевидные глаза с татарским разрезом — острые, манящие, смуглая кожа светилась теплом. Запах её волос — нежный мускус с ноткой нервного пота — запал в душу Михаила, как первая любовь.
Она судорожно извинялась, опустившись на колени за бумагами, щеки вспыхнули нежным румянцем, губы дрогнули: «Какая же я неуклюжая». Михаил поднял открытую папку, пролистал — Казанский юрфак, пятёрки по предметам. Окинул взглядом снизу вверх: стройные ноги в колготках, узкая талия, грудь, что колыхнулась при движении. Хмыкнул тихо: «Видимо, кандидат. Новенькая татарка из Казани? Серовская экзотика?» Голос вышел хриплым, но внутри шевельнулось что-то трепетное. «Криминалистка на пятёрку. Назови виды папиллярных узоров — не ответишь, вылетишь на вокзал обратно в Казань». Она сморщила брови, выпрямилась гордо: «Дуговой, петлевой, завитковый». Уважение кольнуло Михаила в сердце — не просто красавица, а умница с огнём в глазах. Он задержал касание чуть дольше, взгляд волка смягчился, впитывая её глаза: «Интересно. Держись от Серова, татарка. Здесь не Волга, а Москва-река — глубже, грязнее и расистская до костей». Внутри него расцветала буря нежности: хотел прижать к стене в коридоре, сорвать блузку медленно, целовать шею, войти бережно, чувствуя её тепло, стоны с акцентом, ногти на спине — не грубо, а как спасение. Наверно Серов успел полакомиться — жирный паук.
Михаил зашёл в кабинет Серова — воздух густел от “Шипра” и перегара. Подполковник разваливался в кресле, плечи обтянуты формой, цепь блестела на волосах, пальцы липкие от кофе:
— Виктор Брониславович, думал, в криминалисты женщин больше не берём. Одной Сергеевны хватит — она всё тащит.
Серов заржал гулко, глаза блеснули похотью, облизал пальцы:
— Уже успел? Оценил татарочку? Казанские — огонь… ммм. — Нагло потрогал себя через брюки. — Улыбнётся — долг отдаст на столе, хе-хе. Взял без базара.
Михаил отвернулся к окну — дождь серебрил стёкла, отражая шрам. «Красота не для грязи», — подумал он. Разорвёт стаю — или сломается? Он хотел защитить её, укрыть от стаи.
Вечером, в пустой квартире, Михаил налил “Столичной” в гранёный стакан — обжигающее тепло потекло по горлу. Образ вспыхнул нежно: она на коленях в дежурке — он прижимает её к столу ласково, расстёгивает блузку, целует шею, входит медленно, дразня теплом, пока она выгибается в экстазе, шепча «глубже». Член напрягся сладко, рука скользнула нежно — он ласкал себя, кончая с тихим стоном. «Будешь моей — в тепле моих рук, в цепях страсти, но спасённой от грязи», — подумал Михаил. Долг Серова висел тенью: Москва не щадит, но за неё сердце готово драться .