Глава 8. Волчья доля
Москва, конец декабря 2000-го. Холодный ветер с Москвы-реки хлестал по стеклу окна квартиры на окраине Тверского. Михаил Рязанов стоял, облокотившись плечом на раму, выдыхая дым «Примы» в форточку — окурок тлел, как угли былой жизни. Татарка ворвалась в его мир бурей: её миндалевидные глаза, мускусный запах волос, тот поцелуй в кабинете — сладкий яд, разъедающий планы. «Жалкий мальчишка, — ругал он себя, шрам на щеке дёрнулся. — Забыл о деле. Она — помеха, или я сам слабак?»
Трубка стационарного телефона на подоконнике дёрнулась — старый дисковый аппарат, провод запутался в пачке «Примы». Михаил снял трубку: шипение помех, затем старческий голос куратора из центра:
— Рязанов, на ковре будешь отвечать! Что у тебя там творится? Откуда эта девка? Серов мог пронюхать твою легенду — причастность к заданию под угрозой!
— Виноват, товарищ полковник. Впредь осторожнее буду. Нарушение инструкций недопустимо, — отчеканил Михаил, сжимая кулак вокруг провода.
Голос хрипло откашлялся:
— Ладно, верю навыкам твоим. С другой стороны, Серов спровоцировал свежий компромат — фальсифицировал фитиль в лаборатории, замёл следы поджога. Ситуация на руку: дави дальше. Что за девчонка?
Михаил молчал, воспоминание всплыло осенним туманом: кабинет Серова, пропитанный сигарным чадом и «Шипром». Подполковник развалился в кресле, золотая цепь на волосатой груди блестела, как клыки. Сигара чавкала между зубами, слюна капала на стопки протоколов.
— Мишаня, таджика прижми. Отказался от крыши — спали ларек к чертям, — прогремел Серов, чиркая спичкой. Пламя осветило его свиные глазки.
Рязанов прикурил сигару серебряной зажигалкой — дым поплыл кольцами, оседая на пожелтевших папках. Внутри кипело отвращение, но голос вышел ровным:
— Дадим паузу, Брониславыч. Припугнуть позже можно. Москвичи спешки не любят.
Серов затянулся глубоко, выпустил клуб дыма — воздух сгустился, как паутина. Глаза сузились:
— Доверяю тебе, как брату. Но зачем впряг в это дело? Бабло, подарки из-за бугра — отказываешься. На ментовскую копейку выживать? Мы пешки, Миша, кости обглоданные. Выше лезь!
Рязанов переступил с ноги на ногу, каблук цокнул по линолеуму. Кулаки сжались в карманах — ярость жгла вены.
— Татарку хочу, — выпалил прямо, впиваясь взглядом в его морду. — Не обижайся.
Серов взорвался хохотом — слюна брызнула на стол, ладонь шлёпнула по дереву. Он вытер рот рукавом, глаза заблестели похотью:
— Волк влюбился? Ухажёр хренов! Теперь ясно, почему с таджиком буксуешь — татарочка мозги задурила! Уха-ха!
Рязанов фыркнул, подыгрывая, но внутри узел ярости затянулся. «Твоя паутина лопнет, паук».
— Рабочая лошадка? — спросил небрежно.
— Любаша соки выжимает, не даёт разнюхать, — облизнулся Серов.
Рязанов протянул руку. Серов встал, нависая тенью, улыбка скривилась в оскал. Сдавил ладонь до хруста:
— Запомни, майор: бабло делим, баб — никогда. Татарку гони ко мне — долг пора отдавать. Пошёл вон.
Дверь хлопнула за спиной, взгляд Серова жёг спину. «Не пёс я тебе, волк — на твою глотку».
Михаил очнулся от воспоминаний. Трубка щёлкнула — куратор ждал ответа. Дождь барабанил по подоконнику, «Столичная» обжигала горло. Михаил достал диктофон из тайника, нажал «play»: голос Серова — «Таджик отказался от крыши — спали его ларек к чертям, без жалости». Остановил, уставился в тьму. Доказательства копились годами — крышевание, поджоги, фальсификация фитиля. Требовало железной воли, секретности, веры в правосудие. Но Алина… Её поцелуй опьянял сильнее «Столичной». «Мешаешь, Алиночка. Слишком мягко я с тобой. Держать тебя подальше — иначе сломаюсь».
Шрам зачесался. Утро в РУВД: шёпот о «татарке на столе». Кунашир хохотал у кофемашины, Люба жевала семечки. Михаил увидел её в коридоре — бледную, с дрожащими руками, блузка зашита криво, как напоминание о тех минутах, которых он не успел насладиться. Ах, если бы она выслушала тогда его. Сердце сжалось волчьим воем. «Держись, Алина. Верю, что больно. Но сейчас я не могу иначе».
Вдруг треск рации: «Грабёж на Тверской — Алина в СОГ с Кунаширом!» Кровь ударила в виски. Кулак врезался в стену — побелели костяшки. «Не успеть… Только не он».