Ничего не ответила отступнику Марья Васильевна на его пылкую речь. Да и что могла она ему ответить? Вероотступничество и измену родине, казалось ей, ничем нельзя оправдать.
Мурза Алей глянул ей прямо в очи: его встретил суровый и холодный взор молодой женщины. Он отвернулся и быстро зашагал, опережая боярыню.
Весь остаток пути они прошли молча. Вот уже горящие московские улицы остались далеко позади, перед ними тянулись чуть дымившиеся, догорая, развалины предместий.
Прошли их, и на путников повеяло прохладой. Они вздохнули с облегчением.
«Однако как же быть с боярыней? — задал себе вопрос князь. — Куда доставить ее?»
В это время навстречу им попалась ватага, татар, со смехом тянувшая под руки отчаянно отбивавшегося от них какого-то человека.
— А! Мурза Алей-Бахмет! — приветствовали князя татары. — Уже воротился из города? И с добычей, кажись? Ишь, какую красотку добыл, хоть самому хану в гарем!
— Это не пленница! Ее пальцем никто тронуть не смей! — сурово произнес мурза.
Услышав это, татары почтительно заговорили, что они не хотели оскорблять ханым, а что только подумали: не пленница ли.
— Кого это вы тащите? — спросил князь. На лицах татар появилась улыбка.
— Мы здесь его нашли, недалеко, — отвечали они. — В луже он сидел, от пожара спасался. Трус, видно, страшный, да забавный такой… И по-нашему кое-что маракует.
Между тем пленник во время этой речи внимательно вглядывался в боярыню.
Внезапно он вырвался из рук державших его татар и подбежал к Марье Васильевне.
— Матушка-боярыня! Не выдай басурманам на пагубу холопа своего верного, — завопил он.
— Боже мой! Да это никак ты, Миколка-выкрест! — воскликнула Марья Васильевна.
— Я и есть, боярыня! Я и есть! Изловили меня, окаянные! Теперь пропала моя головушка, как пить дать, коли ты меня, матушка-боярыня, не выручишь! продолжал вопить Миколка.
— Что, это твой человек? — спросил мурза Алей боярыню.
— Да, мой… При муже он был, — ответила она и обратилась к Миколке с вопросом: — Где же муж? Не погиб ли, Боже упаси! — спросила она с тревогой.
— Не! Боярин в Кремле, вместе с князем Воротынским, — успокоил боярыню Миколка.
— В Кремле? — вмешался в разговор князь. — Так, пожалуй, к нему боярыню доставить можно?
— Никак эфтаго нельзя сделать, — решительно произнес Миколка. — Потому что те, кто заперлись в нем, к себе никого не впущают, потому, как навалит народа тьма-тьмущая, так тогда никому не спастись — ни им, ни тем.
— Так как же быть? Куда же доставить боярыню? — недоумевал мурза.
— Мне бы лучше всего в вотчину мою попасть, — сказала Марья Васильевна.
— А где твоя вотчина?
— Недалече от Серпухова. Десятка верст от него нет.
— Ладно… Устрою. Слушай ты, как тебя, Миколка, что ль? — обратился он к пленнику.
— Да, меня Миколаем звать, — ответил тот.
— Так вот что… Я тебя освобожу из полона. Миколка радостно вскрикнул.
— Да подожди радоваться, наперед дослушай… Я тебя освобожу с тем, чтобы ты доставил Марью Васильевну с детками целой и невредимой… А коли что случится с нею, узнаю, нарочно из Крыма приду тебя наказать. Слышишь? — добавил князь грозно.
— Слышу! — печально ответил Миколка, для которого перспектива пути по заполненной татарами стране далеко не казалась привлекательной.
— А чтоб безопаснее всем вам, было, дам в охрану воинов своих отряд, которые проводят вас до вотчины. Уж ты прости, боярыня, что не провожаю сам: к хану нужно, — сказал Алей-Бахмет Марье Васильевне, по-видимому, спокойно, между тем как сердце его болезненно сжималось.
— Я уж и так тебе должна спасибо сказать большое: без тебя бы ни мне, ни детушкам не увидеть света белого! — ответила Марья Васильевна, сердце которой, несмотря на ее чувства, возбужденные его исповедью, было все-таки полно благодарности к князю.
— Есть за что благодарить! — ответил мурза и отвернулся, скрывая смущение, как, будто для того, чтобы отдать приказание татарам привести лошадей для Марьи Васильевны с детьми и для Миколки, а также вытребовать отряд воинов для охраны.
Пока исполнялось это приказание, Бахметов, или мурза Бахмет, стоял против боярыни, не сводя с нее глаз. Он словно хотел укрепить в своей памяти дорогие черты некогда любимой женщины.
Марья Васильевна, напротив, смотрела в сторону: татарский наряд ее прежнего милого напоминал ей об его отступничестве, и в ее душе снова поднималось отвращение к вероотступнику, пересиливая чувство благодарности и заглушая прежнюю привязанность.