Смотрела на узкое лицо с двумя складками от носа к губам, на чёрные круги под глазами и раскиданные по циновке длинные волосы. Соль с перцем, говорила мама про такие. Чёрные, по всей длине пробитые сединой. Похож на индейца, как их показывали в старых фильмах. И лоб так же перехватывает кожаной повязкой. На старого индейца.
Во сне лицо Акута разгладилось и стало моложе. Жёсткие ресницы полукругами лежали на смуглой коже. Да не такой уж он и старый.
— Привыкаю, — усмехнулась и снова потрепала Синику, пришедшего под руку. Упрямо сведя брови, стала искать в лице спящего черты богомола, набросанные ей в гневе на изнанке большой шкуры. Она ведь видела! Над собой! И нарисовала, чтобы он — помнил, знал про себя. Но глаза мужчины были покойно закрыты, и рот сложен мягко, без напряжения.
Тогда велела себе вспомнить, как положила на язык семечко и увидела его изнутри, узнала мужскую правду, и правда испугала её, отвращая. Но воспоминания пришли сухие, как осенние листья, никакого испуга не было в них.
«Он очень любит», — напомнила себе. И это не было догадками, какие каждая женщина строит, перебирая поступки и фразы, выражения лица. Это было правдой и потому было таким… жестоким. Страшным.
«Женщине нельзя быть внутри мужской головы». Откинув шкуру, скользнула глазами по смуглой коже согнутой руки и худого бока.
«Или надо быть умной. И ещё — сильной». Нагнулась, втягивая воздух над согретым шкурой телом. Запах сонного пота слабости — от болезни. И ещё почему-то запах жаркой травы, разморенной солнцем. В слабой от зноя степи растёт полынь, и её серо-зелёные кустики пахнут пряно и сильно, ничего им не страшно — ни зной, ни зимние ледяные ветры. Акут пах полынью, и Найя подумала: она становится, как Синика, — зверем. Там, где не хватает мыслей, берёт запахи и движения, жесты и вкус.
И вдруг, дыша его телом, замерла. А что если он будет спать, становясь всё слабее, и угаснет, умрёт? Терпкий мужской запах сменит запах смерти, одинаковый для всех. Его, Акута, не будет…
Рука задрожала, и край шкуры упал на согнутый мужской локоть, накрывая собой запах крепкой травы, настоянной на солнце. А на сознание Найи тяжко упал мир, в котором не будет этого тёмного, худого и жилистого мужчины, с его устало висящими руками, когда он опускает их — отдохнуть. С тайным взглядом глубоко посаженных глаз на неё, когда думает: она не видит. Пустой мир. Без Акута…
— Нет! — сказала, нагибаясь под тяжестью увиденного, и уперлась руками в постель, соскальзывая ладонями по шкуре. — Нет!
И, рванувшись и переворачиваясь внутри себя, как в водовороте, захлёбываясь от огромного облегчения, — разрешила себе.
Дрожа от накрывшей её волны, оглянулась на Синику — уцепиться за привычное. Тот сидел посреди хижины, умывал морду лапой. И вдруг стал для Найи — радостной частью её нового мира, потому что — связан с её мастером и ни с кем больше. Укрылся радугой её внезапного счастья.
… «Или надо очень сильно любить!»
Растерянно улыбаясь, она встала, беспрерывно оглядываясь на спящего, прошла к очагу и придвинула каменную крышку так, чтоб огонь угасал потихоньку, не прося больше дров. Вернувшись, откинула шкуру, осторожно, чтобы не потревожить спящего. Легла, прижимаясь, легонько, но всем телом, отдавая себя его коже — любой, не заботясь, есть ли на ней чёрные признаки болезни. Зарыла лицо в размётанные волосы и поцеловала мастера в шею, там, где неровно билась слабая жилка. Обнимая его рукой, а вторую сгибая и укладывая так, чтобы не мешать, заплакала. Потому что теперь — всё, что угодно. Лишь бы вместе. И ничего не страшно, даже смерть его, потому что тогда можно умереть следом.
«Как же я жила?» Целовала жесткую шею, начало плеча и спутанные волосы, сжимаясь от счастья, от того, что рядом простирается целая страна его тела, по которой можно будет идти медленными поцелуями, долго-долго, останавливаясь и прерываясь, зная, что потом снова наступит их ночь. И никогда не будет краев в этой стране, никогда.
— Мой. Мой мастер Акут…
Огонь угасал, трогая красными лапками закопчённые очажные камни. Перед глазами Найи полнилась темнота, но её губы видели его ухо и шею, а нос чуял запах. И её кожа, по которой пробегали щекотные искры, видела своим собственным зрением его, неподвижно лежащего рядом.
— Нельзя умирать… Столько всего ещё нам. Ты смотри, не вздумай даже. Мне не страшно, просто я жадная теперь.
В голову падали, протыкая время, картинки того, что ещё надо успеть — просыпаться утром и смотреть, как спит, просыпаться и видеть — сидит и смотрит, как спит она. Кормить, глядя, как наклоняет край миски и смеётся измазанным ртом. И ещё — лежать под ним, как тогда, когда проснулась, а он — сверху. И пусть хоть убьёт своей любовью. Лишь бы идти вместе туда, откуда пришло увиденное сейчас. Лишь бы жил.