Мененес погладил рукой широкую грудь и прислушался, не болит ли спина. Настой, сделанный Беритой, помог. Ладда-Ха, притворно ругая за непослушание, втирала чёрную воду в его большую спину и смеялась, когда, опуская голову, подчинялся ей. Вот и он, сильный, сам нашел свою слабость, приведя в дом девочку с широким ртом, всегда готовым для смеха. Хотя бы она не любила его! Он мог бы брать её, как брал всех своих жён, подчиняя, по праву вождя. Не обижая, ценя за женские стати. Но она его любит. И он сам… А ещё её желание, сказанное Еэнну в ночь на озере. Глупая Ладда-Ха рассказала Небесному Охотнику про их любовь. И лежит теперь рядом, дышит тихо-тихо. Живот вырос, — стала похожей на лесного ленивца, что переваливается, торопясь вернуться на дерево. Но всё ещё бегает быстро, поддерживая спереди тайку руками. А он всякий раз стирает со лба пот страха, что споткнётся и упадёт…
Сила превращается в слабость. Слабость — в силу. Середины нет. И всего вокруг по два, как голова и хвост. Хорошее прицеплено к плохому, светлое к тёмному, мокрое к сухому. Что прицеплено к его счастью?
Мененес отодвинулся от жены и сел на постели. Прислушался. За узкой дверью, через коридор, в просторной женской комнате спали его жёны. Мененес привык к дыханию вразнобой, словам, сказанным через сон, и к шевелению тел в тишине ночи. Звуки большого дома не мешали ему, как не мешает уханье ночной птицы, шелест дождя и шорохи среди деревьев. Но мысли его, казалось, кричали громче ночных птиц.
В эти дожди многое шло не так. Жена Акута не ушла в озеро. И спасла мальчика. Значит, уговор с Владыками нарушен. Не полностью, но вот проходит последняя ночь дождей, а Мененес не отдал обещанного. Ребёнок и две женщины. К тем, что исчезли во время урагана и упали с мостков в долгие дожди. Конечно, откроются тропы, и Владыки сами возьмут себе то, что выберут. Но как они поступят с вождём? И как узнать их решение? Он мог бы объяснить, что из-за этой белой женщины, слишком худой, чтоб быть настоящей желанной женой, из-за неё все идет наперекосяк, но Мененес всё исправит! Но из тёмного угла нарисованный дрожащими огнями светляков вдруг зыбким силуэтом выступил Меру с вывернутой рукой, и вождь, вздрогнув, подумал, что они ведь… они могут и его… приказать ему отдать Ладда-Ху!
Плашмя ударил себя ладонью по виску, и светляки рассыпались от движения воздуха, Меру исчез в темноте. Лучше не искать встречи, не слушать того, что могут повелеть. Пусть приходят сами и пусть скажут так, чтоб сказанное не пришлось толковать. Нет! Пусть не приходят и ничего не говорят Мененесу!
Он хотел встать, подойти к окну, забранному плетёной решёткой из тонких веток, но оттуда кривил белое лицо Большой охотник, и Мененес отвернулся. Снова лёг, стараясь не беспокоить жену, но она сама придвинулась, утыкая лицо под его руку. Гладя мягкие волосы, вождь думал о том, что есть тропы, на которых хорошее с каждым шагом превращается в плохое, и как узнать, где нужно остановиться? И ещё подумал, проваливаясь в черную воду сна: быть самым большим не всегда хорошо, вот и не к кому — за помощью и советом…
Глава 64
Первое утро Айны
Мерути купался в море. Вода сверкала брызгами, мельтешила звонкими каплями, обтекала волосы, пробираясь в уши, и от того в ушах стоял беспрерывный звон. Мерути засмеялся и, двигая руками, чтобы вода щекотала между пальцев, поплыл к поверхности. Снизу поверхность была исчиркана блестящими полосками, все они звенели и трещали. Вырываясь через треск и звон на поверхность, открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, проснулся. И зажмурил глаза.
Дом был полон яркого света. Лучи протыкали все найденные в стенах щели и дырочки, пронизывали воздух прозрачными спицами, еле видными в свете, стоящем в доме, как белая вода. И кричали птицы. Множество птиц. Чирикали, свистели, ахали, перекликаясь и радуясь.
Мерути улыбнулся.
— Айна, — сказал он. Свалился с циновки, вскочил, крутя головой и щурясь. Закричал в полный голос:
— Айна вернулась! Она светит нам! Оннали!
Птичий хор продолжал яриться, в звуки его вошёл голос матери, что-то говорящей в большой комнате. Мерути огляделся, в изменившейся от света спальне разыскивая свою лашатту. Увидел пустую постель сестры и нахмурился. Но ведь он отдал лашатту Еэнну ночью. Значит, всё хорошо, подумал, не сводя глаз со сбитого одеяла из шкурок. Перышки на одеяле топорщились, переливаясь красным и зелёным в падавших через щели лучах.