— Пусть они уйдут, вождь, мне нужно говорить с тобой.
— Нечасто приносят мне такие важные слова. А если они не такие уж и важные?
— Вождь…
Мененес махнул толстой рукой, отпуская сыновей, стоящих у двери с копьями. Те вышли, кланяясь, и тут же из солнечного света послышались их веселые крики. Дети, совсем еще дети.
— Мы одни, охотник.
Меру молчал, глядел сквозь дрожащий свет на вождя и вдруг повалился плашмя, прямо на сломанную руку, стукнувшись головой о жердяной пол. Циновка смягчила удар, и Меру ударился сильнее. Пополз к вождю, скрипя зубами от боли в раненой руке. И, поднимая голову, кривя лицо, с которого сыпались кусочки глины, забормотал:
— Вождь, да будут дни твои долгими, как вода реки, помоги мне, вождь Мененес. Я совершил страшное сегодня. Когда мужчина-кот бросился на меня, я знал, что он несёт смерть, мою смерть.
— И что?
— И тогда я… Я — попросил…
Голова его снова упала, стукнувшись. Мененес смотрел сверху и думал: охотник сейчас похож на старую корягу из тех, что выносит на берег река. Дети украшают коряги перьями и играют, будто это страшилища. На реке во время игры он увидел свою Ладда-ху, когда та еще носила тайку на бедрах, а не затягивала поверх грудей. Но корягу можно выкинуть, забыв страх. Да и сама коряга никогда не сделает ничего. А вот люди…
— Встань, Меру. Встань, — вождь постарался, чтобы голос его звучал тепло.
А сам подумал о том, что сначала эта белая, хмурая, окружила мир на щите змеёй. И вот теперь Меру. Попросил…
— Ты хотел жить. Что сделано, то стало. И чего ты хочешь от меня?
Меру сидел на коленях, опустив голову. На вопрос поднял голову, и вождь вздрогнул от мольбы в глазах охотника.
— Я не хочу… Онна и Оннали, я не отдам их.
— Но ты попросил и должен заплатить.
— Я могу отдать все шкуры и дом!
— Ты знаешь, чем платят за жизнь. Все знают.
— Вождь, все знают, но никто и никогда — сам не делал этого. Может быть, это сказки?
Мененес глянул в сторону и снова увидел в темноте коридора узкие глаза-лодочки. Встряхнул головой, и видение пропало. Ему захотелось наступить охотнику на голову, раздавить отчаянное лицо и рот, говорящий нелепицы от незнания. Никто не делал? Никто? Никогда?
— Ты мужчина или дохлая рыба?
Меру сжался от грохота голоса и встал, покачиваясь. Губы его тряслись.
— Не встретил смерть, как подобает, струсил и попросил Владык. А теперь надеешься, что это сказки? Я не могу тебе сказать, сказки ли это. Чего ещё ты хочешь от своего вождя?
— Я хочу говорить с колдуном. Пусть он расскажет мне, что сделать.
— Ах вот как… Ты хочешь говорить с Тику?
— Да, — Меру сказал, и лицо его, исполосованное глиной, успокоилось. Перестали трястись губы, он стоял прямо, держа раненую руку под локоть.
— Разреши мне говорить с Тику по-настоящему. Я всё сделаю, чтоб Онна и дочь остались в деревне.
— А если он скажет, что… — Мененес остановился и постарался не менять лицо. Ярость крутилась в голове. Он только сегодня вспоминал о том, как повёл жену и дочь, сменял их на ножи, а этот, коряга изломанная, плюнул словами на пороге смерти, и вот, вместо того, чтоб смириться и ждать, хочет драться за своих женщин!
«Потому вождь — ты, а этот всего лишь раненый перепуганный охотник», — пришла мысль, и ярость стала утихать.
Он простёр толстую руку, унизанную белыми браслетами:
— Я вижу твоё горе, охотник мой Меру. И обещаю: твой вождь, как и подобает отцу детей своих, сделает всё. Ты будешь говорить с Тику, как только Тику в следующий раз навестят серые бабочки сумерек. Иди, пусть Онна перевяжет твою рану и занимается шкурой. Всё будет хорошо.
— Спасибо тебе, да будут дни твои…
Мененес кивал в такт словам. А потом проводил глазами согнутую фигуру и застонал про себя…Впереди ещё целая ночь праздника.
Глава 25
Праздник
Маленькие барабаны стучали глухо, и поверх глухого стука деревянные флейты плели жилы мелодий. Замолкали, и тогда барабаны вздыхали коротко, будто наплакались, и вдруг разражались яркой дробью. Музыканты сидели на деревянной колоде, раскачивались, поводили худыми плечами, наклоняли головы и откидывали их в такт песне. Песню пели все. Тянули заунывно и вместе с тем весело длинный напев, смолкали, дожидаясь, пока женщины, хлопая в ладоши, вскрикнут что-то, на что все смеялись. И начинали снова. Будто и не пели, а просто разговаривали, делая что-то ещё, — один поворачивал мясо на вертелах из острых веток, другой набивал трубку, а кто-то, подобравшись к женщинам, хватал за бока, и те только локтем отталкивали, не сбиваясь с ритма песни.