— Мы раньше пришли. Знакомься, это Виктор.
— Аглая, — сказала девушка, разглядывая Витьку через дымчатые переливы стекол. И добавила, — Жара.
— Э-э, да?
— Это зовут меня так, не пугайтесь. Здорово, правда? Аглая Жара. Илья Афанасьич придумал! Возьмите сумку, а? Всю руку оттянула.
Витька принял сумку, и втроём они пошли на высокое крыльцо с парящими от солнца ступенями.
Проходя следом за Аглаей и Альехо вниз по цементным ступеням, а потом узким коридором с выпяченными вдоль стен трубами, Витька тащил сумку, жалея, что тяжёлая, стукает по ноге — без неё поснимал бы сейчас. Женский силуэт двигался, изгибаясь, отходя то к одной стене, то к другой — на фоне светлого, дымного от пыли прямоугольника далеко впереди. А за съеденной тенями фигурой, перекрывая её, квадратный силуэт Альехо, его большая голова с поблёскивающей лысиной над венчиком собранных в хвост седых волос. Иногда он поворачивался, и был виден профиль с коротким большим носом. По бокам выступали из теней металлические колена труб.
В конце концов Витька не выдержал, поставил сумку к стене и, не надеясь, что получится, сделал несколько кадров уходящих спин. Подхватил сумку, догнал. Аглая, прижимая острое колено к двери, налегала, ковыряя в замке. Распахнула обитую старым деревом дверь:
— Прошу!
Витька вошёл, оглядываясь. Крашеные жёлтым стены упирались в грязноватый побелённый потолок, в углу громоздилась ломаная мебель, какие-то стулья и шкафчики с распахнутыми дверцами. Зеркало, большое, длинно положенное над маленькими столиками, заваленными склянками с гримом, угол с ширмой. За открытыми следующими дверями кто-то бегал, громко топая, покрикивал голосом начальника и мелькали фигуры.
— Ну, вот, — Аглая села на табурет, отразив спину в зеркале, и, зажав руки между колен, смотрела на Витьку, — нравится?
— Мрачно как-то.
— Ага. Арендуем подвал хлопкопрядильной фабрики. Сверху всё пусто, но туда нельзя, дорого. А в подвале вот нашлось нам место. Мы и переехали. Уже сезон тут отыграли.
— Экспериментальный театр у них, Витя, студенческий.
— Ага… — Витька протянул сумку, и Аглая махнула рукой, показывая в угол. Альехо, не глядя по сторонам, прошёл к разбитому креслу, сел и вздохнул, прикрывая глаза.
— Ну? — девушка смотрела на Витьку.
— Что, ну?
— Чего делать мне?
— А-а-а…
— Витя, сегодня твой день. Я Аглаюшке сказал, сегодня ты снимаешь. Начинай.
Витька застыл. Он за последние месяцы так привык молча стоять на подхвате, что сейчас не мог собраться с мыслями. Открыл рот, спросить, но испугался: спросит ерунду, и эта, с фарфоровыми щеками, полускрытыми ровной завесой волос, сразу поймёт: он — никто. Глянул на кресло. Альехо оплыл удобно, устроил голову на подставленной руке.
— Свет плохой, — сказал Витька в тишину. Аглая пожала плечами, потом задумалась и уже собралась ответить, но он добавил, — штатив поставлю щас. А ты что будешь? Дела у тебя какие?
Поднялась рука в красном вязаном рукаве, блеснули на запястье часы.
— Час одеваться, гримироваться, потом репетиция, в зале. Через полчаса девчонки еще придут, сюда.
— Ну давай я зал, что ли, посмотрю. А ты пока тут…
— Не надо, — сказал Альехо, не открывая глаз, — работай. В зал потом.
Витька разозлился. Казалось ему, что злится на Альехо. И на эту, с тонкой шеей над красным вязаным ошейником. Но понимал внутри, злится на свою растерянность. И пошел к стене, снимая с плеч рюкзак.
— Ладно, гримируйся. Делай, что надо, не отвлекайся на меня.
Аглая раздражала его скрытой усмешкой, которую он усматривал на белом лице и в тёмных глазах. А может, просто вообразил. Возясь с небольшим штативом, мрачно думал о том, что в таком свете чёрт знает что наснимаешь. И как там Стёпка вещал: надо разговорить объект, чтоб раскрылся. Да что Степка, вот он с Альехо в студии каждый день… Но даже припомнить, как и что делал Альехо, не получилось.
Поставив треногу, повернулся, привычным жестом охватывая камеру. И вдруг, будто попав совсем в другое место, — поплыл внутри.
Наполненная жёлтым тусклым светом большая комната, казалось, уже была снята, и уголки кадра изломаны, как у старого снимка в бабушкином альбоме. Аглая сидела спиной, придвинув лицо к зеркалу, и вокруг него горели маленькие лампочки, так что за невидным в деталях её силуэтом ярко выделялось в зеркальной раме белое лицо с тёмными глазами. Витька медленно, не отводя глаз, нагнулся к камере.
— А мама мне вчера звонила, всё просит, чтоб я ей купила шапочку, как соседка носит. И не понимает, за такой надо специально на Черкизовский ехать, день потратить. Ну я съезжу, как соберусь домой, съезжу.