Но пришёл новый век, принёс войны и революции, в двадцатые храм закрыли, а в тридцатые – взорвали. Опять же, вспоминали старики, одного заряда мало оказалось: дрогнули своды, но устояла церковь, только на бок опрокинулась, словно вздохнула и в молитве поклонилась небу. Потом уж, как снова в город съездили и заряд усилили, справились с ней:
– Так мы что ж, мальчишки были, бегали смотреть, как нашу церковь рушили. Мне отец всыпал потом, само собой, осерчал на меня, придавить могло. А мы да, поближе лезли, замучались нас отгонять. Попрятались в кусты, и тянемся глянуть, как галчата. Помню, вот так она, матушка, повалилась, прямо как человек! – рассказывал за чаем Татьяне местный дед, которого и в старости почему-то называли Витюшкой.
– Да, по-людски вздохнула, и упала, ссыпалась. А кому мешала? – дед Витюшка долго молчал, щипал ногтем порез на клеёнке. И смотрел на Татьяну, будто она знала. – Ну, Танюш, ты мне что ль ответь: кому до неё какое было дело? Да к тому ж ещё – ай-яй месяц май, в брюхе пусть – в душе грусть, как говорится… Нет, мы не сеем и не пашем, нам давай, того… В общем, активисты выискались. Ага, свои, какие ж ещё, когда такие свои есть, и чужих не надо! Церковь, значит, валять им приспичило! – дед Витюшка хмурился. – Помню, и разбирали потом её долго, та ещё маята. Чего говоришь, Танюш? Нет, да какие активисты, не таскали они, им бы только орать! Нас, кто помельче, заставили! И я камни на слеге стаскивал. Знаешь, какие такие слеги? Да не телега, а слеги, без колёс говорю! Две жёрдочки такие – хвать и тащишь, а за тобой полоски по песочку тянутся! А церковь-то… Осколками её ямы потом подсыпали. Дорог-то у нас до сей поры ведь и нетути! В соседнем селе и то есть, положили асфальт, а мы почему всё без дорог, знаешь? Поняла теперь, отчего такое? Грех на нас, вот и не даёт Бог! Мы же церковью дороги отсыпали тогда, по ней, по матушке, считай и поныне ногами топчемся!..
Татьяна записывала местных стариков на диктофон. Рассказывали они вечерами иногда такие важные, но и, в общем, чаще какие-то обыденные истории. Но для поиска правды, она знала, рядовое тоже ценно. Татьяна даже посчитала – скопилось, если соединить все записи диктофона вместе, сто двадцать восемь часов стариковских монологов! Всё это она бережно переносила на компьютер и называла своим «золотым фондом». Одинокими вечерами пересушивала самые интересные фрагменты, а потом, уже отходя ко сну, часто включала любимую свою песню «Есть только миг». Та зацепила с юности, и каждая строка стала девизом её жизни.
Татьяна твёрдо знала, что вечный покой – для седых пирамид…
Впрочем, сельчанки были правы: Татьяна и на самом деле хотела, чтобы село вновь стало Покровским, но понимала, что правду быстро не восстановить, и начинать нужно не с этого. О возрождении храма были её мысли! Но задача трудная, без поддержки невыполнимая. Первый и важный шаг она сделала – добилась встречи с самим Митрополитом, получила благословение на труды. Помогли упомянутый отец Максим из соседнего села и местный фермер. Так общим итогом стало то, что на холме, где когда-то был храм, установили и освятили двухметровый поклонный крест, а также – и блестящую золотым отливом табличку с именами тех, кто был похоронен у церковной стены. Про местного помещика-благотворителя Суханова указано было отдельно – возродила Татьяна и его имя из небытия.
Сельчане тогда пришли на освещение креста и дивились, читая фамилии на табличке – вроде свои, все знакомые, только никто не помнит, кто такие были Никанор Митрофанович, Пелагея Исаевна и прочие… А Татьяна имена и годы жизни скрупулёзно восстановила – об этих давно ушедших людях было всё точно отмечено в выписках из метрических книг, что хранились в её потёртом за годы скитаний по архивам чемодане.
Татьяна полюбила это тихое место на холме. Там почти всегда дул ветерок, и даже осенью и зимой был он не злой, а лёгкий, приветливый. Там хорошо дышалось и думалось. Она часто склоняла голову к кресту и молилась. Однажды к ней кто-то подошёл и осторожно положил руку на плечо. Татьяна вздрогнула и обернулась – это был отец Максим. Оказалось, он тоже часто бывал у поклонного креста – признался, что и ему тут, на месте храма, мысли светлые всегда приходят. Батюшка тоже молился и верил в возрождение святыни...