Замечаю, что Малыш молчит, и кафе молчит, и вообще, сердце как-то нехорошо кувыркнулось. Улыбаюсь, хоть и криво. А ты, говорю, недоволен своими приемными родителями, антисемит ты пещерный. У всех нас, Малыш Даун, в этом смысле проблемы. Так что нечего ныть. Ты не исключение. Да, соглашается Малыш Даун. Но полно… хватит об этом. Что ты там говорил? Лаврил Авин – напоминает Малыш Даун. Она ждет нас завтра. Визит замаскируем под перевозку long distance. Только чур, старичок, даже не думай ей присунуть. Торжественно клянусь. Только, спрашиваю, как мы за день смотаемся в Торонто и обратно? Да еще и сегодня погрузить заказ успеем? Не беда, старичок, – смеется Малыш Даун, на глазах превращаясь в пухлого больного младенца с памперсом. Брат-Бобер кое-что подогнал…
…зелье Братца-Бобра не подводит! Успеваем за день сделать пять погрузок. Рекорд! И день провожу как в калейдоскопе. Как в перемотке кино! Там, где еда изо рта выскакивает и дерьмо обратно в задницу лезет. Оно и верно. Нечего ему на земле делать. Прах к праху! Люди передают меня из рук в руки, из уст в уста. Я – слух, молва, слово Божие. Евангелие. Обо мне шепчутся в грузовиках и одеялах, литературных салонах и вшивых спальнях иммигрантов третьего поколения. Обо мне знают все, исключая место и дату моего рождения, а также некоторые приметы внешности. Если бы я был раввином, меня бы побили камнями. Но я не раввин, так что меня просто обезглавливают. Я лежу на пыльной дороге, и моя голова положена на мою спину в назидание всем остальным… А кому? Никто не знает! Причины моей казни туманны, как и вообще я сам. Малыш Даун полагает, что мир приговорил меня к смерти за изменчивость. С ним не согласен миллионер Брюбль, по чьему скромному мнению, я просто проворовался. Украл кусочек манды! Другие версии не менее экзотичны, хотя так же далеки от действительности, как и первые две. Все дело во мне. Я сам себя приговорил! Этот мир… Я слишком устал в нем быть. Я чересчур обнажен. Моя кожа снята, как у раба, распятого вдоль Аппиевой дороги. Дайте мне воды! Дайте забвения! Я сам себя распял, поделом мне… Но увы. Колонны пыльных и ржавых грузовиков с надписями «Городские перевозки» медленно движутся вдоль меня. Они не в состоянии притормозить. Просто не работают тормоза! Вот так вот, все просто!.. никаких причин, резонов. Кроме вот таких, элементарных. В мелькающих окнах грузовиков я вижу фантомы, химеры, порождение пляски огня в раскаленном воздухе Средиземноморья… посреди которого эта химера и возвышается, наполняя воздух округи ароматом сосен и кедров. Я вижу людей, созданных моим воображением. Вот промелькнул Данила, восемнадцатилетний расист из Астрахани. Мамаша его – алкоголичка, так что парень спиртного в рот не брал. Просто выбирался по утрам на балкон, прикрываясь одеялом, которое раскрасил гуашью, как маскировочный халат, и расстреливал чаек на парковке, которая домами была окаймлена, как средневековый замок – рвами. Паф, паф! Парень ненавидел чаек! Они действовали ему на нервы! Он расстреливал птиц, целясь именно в голову, и особенно радовался, когда ему удавалось попасть в глаз. Паф-паф! Женился он в семнадцать лет и развелся в девятнадцать. Ненавидел негров как физически неполноценных. Еще – инвалидов и просто слабых. У него были все причины так поступать! Парень был само совершенство. Большой, сильный, красивый… Даже жалко, что Сэм его убил. Но у черного Сэма не было выбора. Если речь идет о том, что ты негр, а твой конкурент расист… кто-то просто обязан умереть! Я тоже расист, но рад тому, что умереть пришлось Даниле. Уж больно нравится мне Сэм. А сердце, оно сильнее любых Нюрнбергских расовых законов. Опять же, в каком-то смысле смерть пошла Даниле на пользу. В Монреале слишком много чаек! Борьба парня оказалась обречена изначально. Хоть сто пристрели, еще тысяча прилетит на освободившееся место… Они на берегах Сен-Лорана родятся миллиардами. Прут тестом от теплых дрожжей! Даже белки за ними угнаться не могут! Данила бы сошел с ума, определенно. Здорово, что его убили! Я провожаю его труп – лицо в воду, – штаны спущены… совсем забыл упомянуть, что он и педиков ненавидел!.. – взглядом, чтобы выловить в воде еще одну ладью в виде грузовика. Ба, да это же брат Солнцееда! Парень работал на мусорном производстве, зарабатывал по 35 долларов в час. Но никто, решительно никто не хотел с ним знакомиться. Даже его жена! Вела себя, как с незнакомым человеком. А всего и делов-то, парень сопровождал гигантскую машину, которая вывозила мусор из Монреаля. Бежал рядом с ней, как паж у седла своей синьоры. Он был предан своей мусоровозке! Был ее трубадуром, сочинял в ее честь лэ и баллады. Задача Александра… кажется, так звали бедного уродца… заключалась в том, чтобы вовремя схватить бак с мусором, выставленный на улицу, и рывком опрокинуть его в пасть кузова. В день положено убирать пятьсот баков. Парень умудрялся не только выполнить норму, но и выловить в потоке мусора что-то нужное, полезное. Так его дети обзавелись плавательными костюмами, а жена – новым рабочим столом. Ничего, что на плавках сияли дырочки, а стол косил на одну ногу. По сравнению с Молдавией это все равно рай. Эдем! И уродец Саша, и его обтруханная семья разгуливали по кущам в чем мать родила, прикрываясь лишь старенькими купальными костюмами, выброшенными «кваками» за ненадобностью. Это ужасно бесило Диму-полицейского. Когда Сашу накрыло волной мусора и он так и не вынырнул, захлебнулся, Дима наконец-то получил возможность снова ходить в общественный бассейн в одних только семейных трусах. Как и вся его семья. Плавок они не признавали. И то, что у Саши и его семьи плавки были, больно ударяло по самолюбию Димы. Состоятельные конкуренты! К сожалению, сам Дима подобные траты – он верил, что Саша купил плавки, и немало времени потратил на поиск приличного магазина секонд-хэнд купальных костюмов… – не мог себе позволить. Он как раз выпил пять бутылок коньяка и сел за руль многотонного грузовика, чтобы отвезти в Квебек парочку контейнеров с рельсами. Конечно, его остановили, ведь ехал он задним ходом! Теперь Диму ждал очередной суд, очередные пять миллионов штрафа… В кредит, конечно, в кредит! Поговаривали даже, что Дима не выдержал несоответствия квебекской действительности ожиданиям и поступил как офицер. Застрелился. Но – в рассрочку. По-канадски. Так что после выплаты последнего транша кредита Дима должен упасть, и из дырочки в голове от пули (пока он залепит ее воском, как Одиссей – уши) должны были хлестать кровь и мозги. Но он еще держался. Вот и сейчас – в гигантском Сен-Лоране времени, реке жизни… – он проплывает мимо меня важно, как и полагается полицейскому капитану из Молдавии. Вся семья бултыхается рядом. Миражи… пузыри… надутые моим воображением. Но в белье! Скрывшись за поворотом, они едва не сталкиваются с водителем Жорой. Слышны мат, угрозы… Теплая встреча земляков! Жора суетливо мельтешит по Монреалю, и понять, что только что перед вами в каком-то месте – среди них не бывает публичной библиотеки города, увы – побывал Жора, можно по запаху. Это кожа. Во-первых, грязная Жорина кожа. Во-вторых, кожа куртки. Жора наконец-то смог позволить себе кожаную куртку в Канаде. Эта страна осчастливила его! Он мог сравнить! Он переходил все возможные границы мира между всеми двумястами тридцатью девятью существующими странами мира и десятью непризнанными. Везде его сопровождали жена и дети. Их отлавливали, швыряли в кутузки… Но Жора шел и пер, полз и шатался… пока не взобрался на засранную Джомолунгму холма Монтрояль, наконец! Здесь он осмотрелся, вынул из кармана канадский флаг, начал им размахивать. Устроился на работу к своим же! Стал водителем. Типично молдавская профессия. Водитель важного человека – всегда молдаванин. Я уверен, что кучер-крыс несчастной Золушки тоже был из молдаван! Жора чем-то смахивал на крысу. Полный, хитрый, шустрый. Депрессия иммигранта не постигла его. Ведь у Жоры имелась цел