тешат автомобили. Чудный вид! Чудный… Ничего! Многим еще меньше везло! Про Колю-армянина я уже говорил. Конечно, про него в «Гиде интеграции» нет ни строчки. А что там есть? Мама мыла раму, улыбайтесь, разговаривая с людьми и смотрите собеседнику в глаза, на собеседовании старайтесь не скрещивать руки. Карнеги сраные! Квакам в «Эшафодаже» насрать было, скрещиваю я руки или нет. Им выгодее было отказывать дурачкам, которые случайно забредали к ним со своими резюме, и заплатить местному жулику двадцать долларов в час, чтобы семь он брал себе, а на оставшееся нанимал нас на день-три. С местными бы такой фокус не прошел! Пришлось бы нанимать честно, тратиться на социальные выплаты… страховку… обувь покупать строительную. С нами выгоднее. Выгодно не принимать никого на работу, чтобы потом по субподряду попользовать иммигрантский шлак. Без ответственности! Вечно укуренный Никита стал замечательным посредником в этом. Да и человеком неплохим. Рассказывал про своего отца, писателя-народника. Тот обливается ледяной водой, живет в Ванкувере, и яйца у него еще такие крепкие, что он может ими орехи колоть. Как? Оттягиваешь мошонку, берешь яйца в рот, кладешь между ними орех… и сжимаешь щеки! Вот так! Мы, русские, легких путей не ищем! Ах, да… Конечно, не стоит и добавлять, что парень любил Российскую Федерацию и ненавидел Америку. Сраные пиндосы! Здорово Путин им вломил! Это примиренческая тема… Путин. Считалось, что тебе должно быть не так обидно, если тебе не заплатили за работу или обманули с договором, при условии, что парень, который это проделал, – славный русский парень и у него за Путина душа болит. Как и у тебя. Еще Никита был прекрасный психолог и выдавать деньги (непременно с задержкой, обязательно с отсрочкой – они же крутятся, а месяцем позже отдал – считай, заработал) отправлял мать. Старенькая учительница то ли музыки, то ли литературы поджидала жертв сына у входа в метро «Жорж Ванье», чтобы передать сто… двести долларов… наличными. Все, что могу. Людям неловко кричать на старушку, рассказывать ей, какое говно этот ее сын. Тем более парень никакое не говно. Просто давал уроки интеграции. Намного более, кстати, эффективные, чем в «Гиде» этом сраном. Что за шум? Вот вдали бегает, кудахча, словно курица – его даже и звали Леша-курица – дурачок из Харькова. Почему-то именно этот город оказался изрядным поставщиком самых удивительных личностей, что я встречал в Монреале, но об этом позже. Вечно моргающий истерик с рыхлым, бабским телом, Леша начинал день сводкой новостей «сукраины» и заканчивал сирийскими реляциями. Он обожал болтать об умном оружии, и решающем ударе террористической гидре в брюхо. Звонил на Украину – он говорил «в», это был дружественный Кремлю, но украинец! – выводил из себя родню монологами про необходимость дружить, про нацистов, правосеков, про комплекс старшего брата у русских. Обожал новости про ракетные удары по исламистам! При этом, конечно, отсиживался в Монреале. Это бы еще ничего, но гаденыш отсиживался и в грузовике! Прятался от вещей, ничего не носил! Никак его оттуда было не выманить… разве что начать громко говорить что-то про Украину. Тогда он немедленно вылетал, разгоряченый. Понимал, что попался, сникал. А поздно! На него взваливали вещь, Леша кряхтел, стонал, попердывал. Его презирали решительно все, презирали настолько, что ритуалом стало помочиться на автомобиль Леши перед работой… но он готов был платить унижениями за возможность пофилонить… поработать плохо… Его все чурались, никто не хотел с ним говорить, кроме меня – потому что я всегда был милостив к падшим, с учетом того, что представлял собой одного из них, – и тираспольского еврея Баранкина. С глазами выпуклыми и блестящими, как у возбужденного барана, тот занимался тем, что выписывал клиентам счета на тяжелые вещи, не оплачивая это грузчикам. Зато он был занаших! Против ненаших! Кончилось все тем, что кто-то не выдержал и насрал Баранкину в грузовике. Ничего, вони не прибавилось! Баранкин не мылся, его спутанные сальные волосы прилипли к черепу навечно… Еще харьковского Лешу презирали за жадность – даже в страшные монреальские июли он не покупал себе воды и собирал пустые банки и бутылки, чтобы сдать их в супермаркетах. Когда выдавался нерабочий день, Леша усаживался в Интернете, «проводил исследования». Он узнал, что я писатель, это привело его в восторг! А, что? Нет, при чем тут литература, книги какие-то?! Теперь день начинался словами «как писатель, скажи, происходящее на Украине…». Бедному уродцу в голову не приходило, что всем срать и на него, и на его Украину. Ну, до тех пор, пока я его об этом не просветил. Следом за стратегом Лешей на пианино летит Данила Бубровский. Екатеринбуржский чалдон с лицом невинного ребенка, Бубровский славился тем, что задолжал половине Урала. Проблема его была в том, что он не мог отдавать долги – просто не поднималась рука. Все кончилось для Бубровского плачевно. Убили! Расчленили тело, закопали в лесу. Но иммигрант – человек настырный! Знай наших! Данила воскресил себя усилием воли, собрался с мыслями, перешел границу, упал в трюм парохода и очнулся в Мексике. Здесь его наняли как «русского шеф-повара» в какую-то забегаловку, где Данила жарил в просроченном масле пончики из пластикового теста. Из Мексики удалось перебраться в Канаду, где парень продолжил свои похождения. Доллар в долг там, два здесь… Украина не Россия! То есть, тьфу, Канада не Россия! Здесь за долги не убивали, и Данил распрямил крылья. Конечно, уменьшился и масштаб… Так, задолжал он главным образом складам, по которым передвигал – словно в безумные пятнашки – то барахло, что скидывали клиенты. Например, пианино с поломанной ножкой. Из-за этого пианино он задолжал уже больше десяти тысяч долларов, за что его грызли все его шесть жен. Да, он многоженец, наш Данила! К тому же, очень тщеславный, и, когда узнал от Леши-дурачка, что я пишу книги, предложил мне помочь. Почему-то, стихами Есенина. После – на выбор какую-нибудь историю. Ох, эти истории! Всем казалось, что я буквально горю интересом к их историям. А мне бы из своей выпутаться! Я вежливо отказался… Тогда они попросили упомянуть их в моей книге. Уговор выполнен! Вероятно, имелся в виду другой контекст, но тут уж как в суде – не оговорил деталей, не жалуйся. Больше мне о нем сказать нечего, и я с чистой совестью говорю – пошел нахер, Данила! Пошел нахер, Леша-дурачок.