и недели я все же не смог удержать равновесия, упал. Этаж третий французский – стало быть, четвертый. Спас вечный враг. Снег. Сугроб высотой метра в полтора… Смягчил удар. Но краем головы я все равно стену задел, когда падал. Чиркнул собой по стене, как спичкой по коробку. Потом две недели блевал через утро в ванной. Одно утро блюешь, другое – нет. А иногда – два утра блюешь, и на третье – тоже блюешь. Там же, в том же доме, жила преподавательница русского языка в университете Конкордия. Я обрадовался, про Балатон ей рассказывал. Цеглед… Комаром… Мы там в детстве моем жили. Она, конечно, оказалась в депрессии. Все спрашивала меня, что она в Монреале делает. Очевидно, преподает русский язык в университете Конкордия, сказал я. Она решила, что это шутка, посмеялась… В доме жили три кошки. Валялось много пустых упаковок от снотворного и бутылок. Хозяйка пропала куда-то. Я услышал храп. Продолжил рушить старое окно. Снаружи меня подгоняли двое мастеров, Игорь и Володя. Володя обожал повторять нараспев фразы из советских кинокомедий и укоризненно щурился, когда ты не мог припомнить, откуда цитата. Игорь все твердил о профессионализме и о том, что мы должны приносить пользу компании. В Молдавии оба закончили только школу и отправились, как они это называли, во Взрослую Жизнь. Жили в Канаде уже шестой год кряду, но гражданства, вожделенной моркови, еще не получили. Не знали языка. Совсем! Им нравилось, когда я убирал за ними мусор, и они любили порассуждать о гнилой сущности интеллигенции. Они считали таких, как я, извращенцами. Всех. Что-то не так эти гнилушки делают, как-то по-особенному баб раскладывают… А? Ничего рассказать не хочешь? Мое смущенное отнекивание парни принимали за высокомерие, обижались… Поделом! Я не выдержал морозов, ушел от них на третью неделю – по забавному совпадению, теплеть начало именно с этого дня. Ушел, попрощавшись до завтра, и исчез, но сначала видел, как они бегали вокруг квартиры венгерки с вытаращенными от ужаса глазами. От вращения сверла в дрели вылетела искра, попала в старое окно… Сухое дерево еще до Великой Депрессии установили… Огонь, дым, пожар… Пожарных не вызвали! Возможен штраф! Долго тушили. Когда пламя погасло, оказалось, что мадьярка умерла. Угорела. Пришлось прятать тело в кладовку, сыпать сверху упаковки от «Снобитала», якобы сама перепила. Я тогда пообещал ребятам никому об этом не рассказывать. До сих пор держусь! И дело даже не в умении хранить тайны, этим-то я никогда не отличался. Что увидал, то записал! Дело в том, что я забыл. Впечатления в иммиграции налетают на тебя, как волны песчаной бури в самый ее разгар. Каждый раз – еще хуже. Сменяются с неумолимой регулярностью. То, что казалось очень важным, забывается. Краски блекнут. Листва облетает. Все как в жизни. Просто иммиграция ускоряет процесс. Ты присел юношей, а встаешь уже седым. Сказочным мальчиком из книжки Родари я стал. Писать даже умудрялся. А зачем? Собой писал. Буквально, как мелом. Строки из меня выпадали, как кишки из распоротого живота. Сочились кровью, слезами в период повышенного давления… Взрывались в ушах перепонками. Я еле жив был, да еще и писал собой. Кому, зачем, для чего? Нет ответа. Просто писал, а вокруг мелькали лица… фразы… и предметы. Искушение святого Антония! Вот что – моя иммиграция. Я видел в пустыне у Монреаля верблюда с головой паука и проститутку с клыками тигра, трехногого слона, распивающего кровь из кубка Вавилонской блудницы, и двадцать семь гетер из ансамбля «Ласточка Монреаля» – общества поддержки иммигрантов – ублажали меня одними лишь ресницами, обмахивая ими мое уставшее, в синяках, тело. По моим венам клубились облака кокаина, попавшие через желудок… пакеты, в аэропорту проглоченные, разрывались. Волосы женщин служили мне подстилкой, и всякая женщина мне подстилка, мир лежал передо мной перевернутой чашей огней, и я глядел на него с высоты самого высокого небоскреба Монреаля, и сухощавый молодой квак с внешностью фотомодели предлагал мне во владение весь этот город. Его дома, каналы, яхты, булочные, славу и стяжательство. Просто возьми, цедил он. Пройсто войзьцми… Когда я отказывался, тысячи чертей из отдела кредитования и финансирования Scottio Bank скидывали меня крючьями вниз, и я повисал на куполе собора Святого Иосифа подвешенным за ребро мятежником. Меня хлестали страпами, по моему лицу возили грязными одеялами, пропитанными кровью, выдавленной из клопов, по мне ступали грузчики, обутые в тяжелые строительные ботинки, шею мне ломали холодильниками, сброшенными по узкой лестнице, и спину – шкафами. Но я и тогда не соглашался. Тогда меня вновь подбрасывали к небу, звездам. Меня пытали ностальгией и одиночеством, ненавистью и безумием одиночки, обреченного провести жизнь на необитаемом континенте, и это в то время, как в Европе расцветает бронзовым цветком век шумеров! Меня пугали пустотой и ледяным молчанием бесчисленных проливов между тысячью разбросанных на севере материка островков, вырванных из бока Канады – этой гигантской туши – хищным Океаном. Меня искушали круглыми задницами любительниц пробежек вдоль канала в Старом порту… задницами в одних лишь чулках, ляжками, сдобными, как французская выпечка, и горячими, как отопление в монреальских автобусах, шумом истекающего потом монреальского метро и шелестом тополей у велосипедных дорожек Иль де Сёр. Но я продолжил стоять на столбе, давно уже, впрочем, упавшем, и остался там, как бы ни менялись картинки вокруг – болезненные галлюцинации Дьявола, в роли которого я искушал себя сам, – и остался, впрочем, и здесь. В шорохе листьев публичной библиотеки Кот-Сент-Люк, по которым мечутся голодные, в ожидании зимы, белки, и где так ярко пахнет смородиной, аромат которой я чувствую даже из-за большого стекла, отгородившего меня от мира… Монах, столпник, аскет и беглец в пустыне, я уже не помню никого из тех, кто явился мне на короткий миг в моем искушении. Не уверен, что они были, не помню, как все происходило. Не уверен даже, что устоял.