бы кормили, лишь бы на работу не гнали… К тому же мамаша невесты работала главным врачом больницы. Слала деньги молодым даже в Канаду! Вот так… И вот во время знакомства родители Елены узнают, что Валентин вовсе не еврей. И он даже и не обрезан! От этой ужасной новости сердце родителей разлетается, как упавшее на кафельный пол блюдце. Трах!!! Но помилуйте… как же… что же это вы… растерянно бормочет, хмыкая, папаша. Они сидят на кухне… Сто квадратных метров, дорогая техника, все в позолоте. Валик уже зовет несчастных стариков папой и мамой и совершенно не хочет уходить. Он встает, выпивает залпом стакан водки за любовь, после чего расстегивается и кладет болт на стол. Хватает нож. Невеста хватается за сердце. Мать невесты хватается за сердце. Отец невесты хватается за пейсы. Валентин, хакнув, со всей силы рубит по крайней плоти. Слава богу, рука не дрогнула! Молодецки дернув второй стакан водки, Валентин поливает спиртным из бутылки свой окровавленный конец, демонстрируя счастливой невесте, что ничего важного и существенного для будущей семейной жизни не пострадало. И он – обрезан! Семья танцует от счастья, папа снимает лапсердак, мама бежит к плите за очередной порцией фаршированной щуки, а Лена тянет своего Валю в спальню, потому что слышала, что после обрезания конец становится… чуть грубее, что ли… и мужчина кончает значительно позже. Нужно убедиться! В итоге ошеломленный Валик трахает Лену, левой рукой черпая из цимеса, который протягивает благодарная мама невесты, и чокаясь правой рукой стаканом водки с отцом невесты. Выпьем за любовь! Обо всем этом безутешная жена – хотя я-то понимаю, что это уже вдова практически… Валик и Жора фигурировали в моих докладных жестокими наемными убийцами… бойцами… специалистами по рукопашному бою и уличным дракам, – рассказывает грузчикам. Те утешают ее. Похлопывают по спине, ягодицам, ляжкам. Само собой, речь уже идет о групповом изнасиловании. Баба без мужика, без защиты и поддержки… – беззащитная добыча! Все утешают ее на словах, а на самом деле только и думают, как бы ее поиметь. Сорвать плод! Единственный, кто не утешал Лену, был я. Она права в своих мрачных подозрениях, знал я, поэтому совать в Елену для меня – чем-то сродни той дрочке в череп Ливингстона, о которой умирающий Сэм рассказал своему палачу. В облике Лены на меня дышала смерть, объяснил я Марио, с которым мы выпили по чашечке кофе перед тем, как отправить из города Каролин. Бедняжка ехала на Крайний Север, к эскимосам, по документам чужим. Там прекрасно можно затеряться, на Севере. Да и индейцы все для белых на одно лицо. В резервации полиция и не суется. Так что у Каролин были шансы выжить, и я от всей души желал ей этого. Уж по крайней мере свел ее с Марио. Теперь следовало позаботиться о семье. Не было никакого смысла соваться в аэропорт или пытаться покинуть страну через легальные пункты. Там бы, на границе, нас и прикончили. Отвели в туалет, и пиши пропало. Заболтаешься, как корреспондент BBC в аэропорту Стамбула. Я, когда об этом прочитал, прямо ожог почувствовал. Будто по лицу хлестнули! Наверняка англичанка эта тоже чего-то выдумала… наврала… И события обернулись самым неожиданным для нее образом. Это у нас общее, профессиональное, наверное. У всех журналистов… Марио встает, мы идем к пристани. Лодка – рубка, двигатель, топливо, – готово все. Мы положили в лодку и специальный спасательный плот. Он похож на гигантскую бочку, когда раздувается. Внутри такого можно пережить какой угодно шторм. Радиомаяк. Свистки. Жилеты. Сухие пайки. Выпариватель пресной воды… На всем этом моя семья поплывет обратно, на родину. Из Сен-Лорана их выведет баркас, после придется плыть самим. Итальянцы дают карты, проложенный маршрут краснеет ниткой, которой от сглаза в деревнях молдавским детям руки повязывают. Я не обнимаю детей, просто прикасаюсь к их щекам, осторожно, как будто они, дети, из песка. Так и есть. Сильный порыв ветра пошатывает тополя, выстроившиеся вдоль набережной проститься. Те, склонившись, сыплют листья в воду, возвращают золотой песок водам Земли. Сен-Лоран оборачивается золотом. Как и все, к чему я касаюсь, как и все… Жена перед тем, как сойти на борт, спрашивает меня, не хочу ли я сказать чего-то? Да, понимаешь, кашлянув, говорю я, вся эта история с Лаврил Ави… Нет, говорит она, и повторяет – не хочу ли я чего-то сказать действительно важного. Конечно, говорю я. Ключи от гаража и банковской ячейки – под «Человеком-дельфином» Майоля на третьей книжной полке сверху. Молча гляжу, как лодчонка с ними уплывает вслед за баркасом по реке прочь. Теряю след. Когда река обретает свой цвет и даже пятнышка лодки на ней не видно, я понимаю, что видит покойник, над которым заколачивают крышку гроба. Неизменный пейзаж. Ну что же. Осталось умереть по-настоящему.